Глава 1 · Не выдержите

— Можно? — я приоткрыла дверь и робко заглянула внутрь.

Белый свет ударил в глаза — такой ослепительно яркий, словно кто-то нарочно выкрутил лампы на максимум. Он отражался от глянцевого пола, искрился на хромированных панелях, дробился в стеклянных шкафах, где ровными рядами стояли пробирки, колбы и загадочные приборы, мерцающие индикаторами.

Воздух был пропитан запахом антисептика, озона и холодного металла — стерильный, почти безжизненный, но от этого ещё более волнующий.

Я моргнула, пытаясь привыкнуть, и на миг показалось, будто я не в лаборатории, а в операционной, где решается чья-то судьба. Сердце ёкнуло от смеси страха и восторга.

Это была лаборатория «Нейролаб».

Место, о котором я мечтала с того самого дня, когда впервые открыла научный журнал с фамилией Вознесенского на обложке. Его статьи завораживали: точные формулы, смелые гипотезы о связях между мозгом и эмоциями.

Сюда не брали случайных людей — только тех, кто доказал свою преданность науке. И вот я здесь, прижимая к груди тонкую папку с резюме и рекомендациями, чувствуя, как сердце гулко отдается в горле.

Руки слегка дрожали, как всегда, когда я нервничала. Эта мелкая дрожь — мой вечный спутник, напоминание о том, что я слишком чувствительная для мира логики и расчетов. Преподаватели в университете говорили: «Ты слишком робкая, серая мышка, чтобы пробиться в большую науку». Но я не сдавалась. Любознательность горела во мне ярче, чем страх. Я хотела разгадывать тайны мозга, понимать, почему люди чувствуют то, что чувствуют.

Но на экране ближайшего терминала мелькнуло мое отражение: бледное лицо, светлые волосы, собранные в слишком тугой пучок, глаза с усталыми тенями под ними.

Типичная серая мышка, подумала я.

Мне не хотелось становиться ярче. Особенно после того, как мой бывший парень, не сумев склонить меня к постели после месяца свиданий, психанул и заявил: «Тебе не хватает огня, ты слишком зажатая даже для целки!».

Ну, и скатертью дорожка, решила я тогда. Если парню важнее переспать с тобой, наплевав на отсутствие взаимного желания, то нафиг такой нужен! Вот в итоге он и ушел к другой — «более живой и незакомплексованной», как он выразился.

Вспомнив его, я поморщилась и сделала шаг внутрь.

Дверь за спиной закрылась тихо, как капкан, отрезая путь назад, и несколько аспирантов в белых халатах обернулись ко мне. На их лицах застыла смесь усталости и любопытства, словно я была не человеком, а новой партией реагентов, которую нужно осмотреть и оценить.

Первой подняла глаза девушка с короткой розовой чёлкой, которая игриво выглядывала из-под медицинской шапочки. Её взгляд скользнул по моей скромной блузке и юбке ниже колен с профессиональной, чуть насмешливой улыбкой, из-за чего я почувствовала себя ещё более неловко.

— О, свежая кровь, — произнесла она, не глядя прямо на меня, но достаточно громко, чтобы все услышали. Её слова повисли в воздухе, как лёгкий укол.

Ну спасибо, теперь я почувствовала ко всему прочему себя куском мяса на прилавке.

Парень рядом с ней — худой, веснушчатый, с серыми глазами, которые казались слишком проницательными, — ухмыльнулся, откинувшись на стуле.

— Держись, новичок. Наш Альфа сегодня не в духе. МРТ-датчик с утра сгорел, и он разнес полдела в пух и прах.

— Альфа? — непонимающе переспросила я, удивлённо приподняв брови.

— Сама увидишь, — только и сказала девушка, снова погружаясь в монитор. — Всегда узнаём о его приближении по эффекту заморозки.

Эффект заморозки?

Да уж. Звучит как диагноз, а не научный термин.

Я не решилась спросить, что это значит, и, помедлив, прошла вдоль стеллажа с оборудованием, стараясь выглядеть уверенней. Пока стояла в ожидании профессора, украдкой слушала разговоры аспирантов.

— Говорят, у него сейчас новый проект по эмоциональному резонансу, — шептала одна аспирантка другой, склоняясь над пробирками.

— И что? — вполголоса отозвалась вторая, не отрываясь от экрана.

— И он сам подбирает себе команду. Только не вздумай лезть первой — прошлую так «подобрал», что та влюбилась в него, как кошка, и ему пришлось дать ей отставку, а то проходу не давала с намёками… Слишком интенсивно сработало, говорят.

Я сделала вид, что не слышу, но слова зацепили сознание, как крючки.

Имя профессора Вознесенского звучало в научной среде почти мистически. Гениальный нейрофизиолог, открывший закономерности между импульсами желания и физиологическими реакциями.

Он был зрелым, но довольно молодым для такой репутации — около сорока, но уже легенда. Его открытия меняли представления о мозге, о том, как эмоции влияют на тело.

И одновременно он был скандально известен в интернете.

В его профессиональных профилях в соцсетях и даже на научных форумах комментарии делились пополам: половина от восторженных коллег, обсуждающих его теории, а другая — от толпы дам, явно не ради науки интересующихся его постами. Подписчицы, многие из которых были разведёнками, непрестанно вздыхали под его фотками и видеороликами.

«Самый сексуальный мозг страны!» — как-то написала одна интернет-журналистка в статье, которую я читала со смешком.

Они комментировали его внешность — строгий взгляд, уверенную улыбку, атлетичную фигуру, которая проглядывала даже под лабораторным халатом и стильными очками. Харизма, которая притягивала, как магнит, кучу любопытных женщин, истосковавшихся по яркой мужественности.

Я всегда изрядно веселилась над этим фактом, но теперь после слов аспирантов мне сделалось как-то не по себе.

Внезапно в коридоре послышались шаги, и буквально через секунду я поняла весь смысл тех слов про «эффект заморозки».

Воздух в лаборатории сгустился, гул работы сменился звенящей, абсолютной тишиной. Смешки аспирантов угасли, перешептывания оборвались на полуслове, стук клавиатур замер, словно кто-то нажал на паузу в реальности. Даже вентиляторы, казалось, затаили дыхание, а лампы над головой потускнели, уступая место чему-то более мощному.

Странно… я ведь мечтала об этой встрече, а сейчас вдруг поняла, что мечтаю о побеге. Потому что это было как удар электрического разряда, когда в лабораторию вошел…

Он.

Высокий, широкоплечий, с фигурой, которая заполняла собой всё пространство, как монолитная скала в узком ущелье. Белый халат был небрежно расстегнут, обнажая под собой идеально сидящую чёрную рубашку, облегающую мощный торс. Его походка была тихой, но властной, и каждый шаг отдавался в воздухе вибрацией, как эхо далекого грома.

Я бросила быстрый взгляд на «стареньких» лаборантов.

Все головы были опущены, взгляды прикованы к экранам или пробиркам, позы выражали полную, почти рабскую поглощённость работой. Никто не смел поднять глаза, никто не осмеливался шелохнуться. Эффект заморозки сработал без сбоев, как идеально отлаженный механизм, подчиняющий всё живое его воле.

Лев Романович Вознесенский.

Тот, чьи статьи я заучивала наизусть, повторяя формулы как мантры в бессонные ночи. Чей ум я боготворила, видя в нем вершину человеческого гения. Кем восхищалась так сильно, что пищала от радости, когда получила приглашение в «Нейролаб» без всяких протеже, взяток или связей.

Учиться под руководством такого человека было самой заветной мечтой, которая вроде бы сбывалась… но с неожиданным привкусом опасности.

Как глоток вина, приправленного адреналином.

Чувствовалось, что Вознесенский был не просто учёным. Уж очень сильно вживую давила его доминирующая психологическая сила. Ощущалась почти физически, как невидимая аура, которая пригибала к земле, заставляла сердца биться чаще, а мысли — замирать. Его мужественная брутальность была почти как магия, древняя и первобытная. И делала его не просто привлекательным, а неотразимым, как сила природы, которую нельзя игнорировать.

Тяжелый, цепкий взгляд скользнул по залу, выискивая малейшую погрешность в идеальном порядке, словно профессор был хищником, сканирующим территорию.

И безошибочно нашел… меня.

Он остановился, и под этим взглядом моя кожа покрылась мурашками, словно от порыва холодного ветра. Он смотрел на меня не как на женщину, нет… скорее, его глаза видели новый, неопознанный стимул в своей строго контролируемой среде. Объект наблюдения… или потенциальный элемент в его экспериментах.

Если бы взглядом можно было облучать, у меня бы, наверное, уже пошёл дым от кожи.

Вознесенский медленно приблизился, и тишина стала оглушительной, прерываемой лишь моим собственным громким сердцебиением, которое отдавалось в ушах как барабанный бой.

Почему-то именно сейчас мне остро захотелось вспомнить инструкцию по технике безопасности. Особенно раздел про «не подходить ближе метра».

Я видела каждую деталь его облика: небрежный пробор в тёмных волосах, слегка посеребрённых на висках… тень густых ресниц, отбрасываемую на высокие скулы… и шрам — тонкий, как черта карандаша, пересекающий смуглую кожу шеи у линии ворота рубашки.

Его привлекательность была не в идеальной красоте, а в этой сырой, брутальной мощи — широкие плечи, крепкие руки, которые могли бы сломать барьеры одним движением, и аура доминирования, которая обволакивала, как густой туман, заставляя чувствовать себя совсем маленькой и беззащитной в его присутствии.

— Крылова Елена, — произнес он низким, тягучим баритоном.

Его голос был спокойным, но от него у меня внутри всё будто завибрировало, откликаясь на него.

— Да, профессор, — ответила я, стараясь, чтобы мой тон звучал твёрдо, несмотря на дрожь в коленях.

Вознесенский взял планшет, который держал один из лаборантов, и его длинные, сильные пальцы — пальцы, привыкшие к точным манипуляциям с приборами и, возможно, к чему-то более грубому — провели по экрану.

Несколько мгновений он всматривался в данные, и линия его твердых губ сжалась, а потом пренебрежительно дёрнулась. Эта гримаса вдруг напомнила мне опытного воина, оценивающего новобранца.

— Аспирантка МГУ, диплом с отличием по когнитивистике… — он читал вслух, и каждое слово звучало как приговор. — Нулевой практический опыт работы на функциональной МРТ. Ни одного независимого исследования.

В его устах это прозвучало как обвинение в профессиональной несостоятельности, и жар стыда с гневом ударил мне в лицо.

Вот блин! Меньше минуты прошло, а уже захотелось провалиться под пол.

Я выпрямила спину и подняла подбородок выше, отказываясь сдаваться под напором его психологической мощи. Несмотря на отсутствие практики, я была способной ученицей — так говорили все мои преподаватели. И я верила, что справлюсь. У меня не было права на ошибку, но я и не собиралась ее допускать.

Его привлекательная, но безжалостная брутальность только разжигала во мне решимость не сломаться, а доказать, что я достойна стоять рядом с таким гением.

— Опыт компенсирую готовностью учиться, — сказала я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул.

Он медленно поднял на меня глаза цвета тёмного шоколада. Абсолютно пустые и ледяные.

— Посмотрим, — коротко бросил он, возвращая планшет лаборанту, даже не взглянув на него, словно тот был невидимкой в его мире. — Здесь ломаются чаще, чем обучаются. Нервная система не выдерживает нагрузки. Амбиции сталкиваются с реальностью и рассыпаются в пыль.

Вознесенский сделал шаг, чтобы пройти мимо, и я уже выдохнула было с облегчением… но он вдруг остановился и снова повернулся ко мне, словно принюхиваясь.

Прямо как хищник, уловивший интересный запах.

Он сделал шаг ко мне и остановился так близко, что я почувствовала пьянящий и опасный коктейль запахов: его парфюм с нотками кедра, свежий крахмал халата и что-то неуловимо мужское, животное, первобытное. Эта брутальная привлекательность обволакивала, как невидимые оковы, заставляя тело реагировать помимо воли.

— Кстати, думаю, что… — его голос опустился до интимного, вибрирующего рычания, заставившего меня покрыться мурашками, — … вы из тех, кто не выдержит и месяца. Слишком робкая.

Его глаза пробежали по моему лицу, задерживаясь на губах, на шее, на линии декольте, скрытой под простой блузкой. В них читалась насмешка.

Я чувствовала, как его взгляд двигается по воздуху, почти касаясь кожи — от лба до груди. Хотелось повернуться, спрятаться, но было уже поздно. Он видел мою дрожь, видел, как капли пота выступили на висках и кровь прилила к щекам.

И забавлялся этим.

Глядя на него снизу вверх, как загнанный в ловушку зверёк, я вдруг вспомнила одну из самых распространенных цитат о нём, которую шептали в научных кругах.

«Вознесенский — это не человек, а ураган в человеческом облике, способный разорвать разум на части своей гениальностью и волей».

Судорожно сглотнув слюну в пересохшем горле, я собрала остатки самообладания и возразила:

— Я не такая робкая, как кажется, профессор.

Вознесенский усмехнулся, рассматривая меня ещё более внимательно. А потом небрежно бросил:

— Проверим?

И развернувшись, ушёл вглубь лаборатории, оставив меня стоять в центре зала под белым, выжигающим душу светом. С одним лишь вопросом, пульсирующим в такт бешеному сердцебиению: «А смогу ли я?».