Глава 2 · Ошибка

Три дня. Именно столько я провела в «Нейролабе», и за это время успела понять одно: здесь не учат, здесь испытывают на прочность. Моим первым заданием стала обработка сырых данных с прошлого эксперимента — километры цифр и графиков, которые нужно было очистить, классифицировать и внести в базу.

Моим миром стала клавиатура, мерцающий экран и давящая тишина, нарушаемая лишь редкими щелчками клавиш и моим собственным, слишком громким дыханием.

Пока «Альфы» не было в лаборатории, атмосфера была почти… человеческой. В один из таких моментов ко мне подкатился стул. Это была Даша с той самой розовой чёлкой, её глаза блестели от любопытства.

— Ну как, Крылова, не сломалась ещё? — спросила она, хрустя яблоком, и этот звук показался оглушительным в тишине. — Вижу, ковыряешься в тех самых данных по эмоциональному резонансу. Весёлые циферки, да? Особенно участник номер семнадцать. У того, по-моему, амплитуда страха на три сигмы выше нормы.

— Я заметила, — кивнула я, с облегчением отрываясь от монитора, чувствуя, как затекли плечи, руки, да ещё в глаза будто песка насыпало. — Но не могу понять, артефакт это или реальная реакция. Алгоритм кластеризации выдаёт странные выбросы.

С другого стола поднял голову Олег, тот самый веснушчатый аспирант, который всегда казался погруженным в свои мысли.

— Алгоритм Вознесенского? Забудь про артефакты, — он флегматично почесал нос, вздохнул и в его голосе прозвучало что-то вроде усталой мудрости. — Он сам его писал. Если видишь выброс — значит, мозг испытуемого действительно так взорвался. Всё, что ниже порога статистической значимости, система сама отсекает. Тут не ошибается даже погода, не то что код.

— То есть участник номер семнадцать и правда чуть не умер от ужаса? — уточнила Даша с мрачноватым интересом, откусывая ещё кусок яблока.

— Судя по данным, — Олег хмыкнул, — у него активировались зоны, отвечающие за инстинктивное замирание. Классическая реакция «оленя перед фарами». Так что твоя задача, Крылова, не анализировать, а аккуратно каталогизировать. Как библиотекарь в апокалипсисе.

Они оба усмехнулись, но в их глазах читалось понимание, опыт, который они не могли выразить словами. Это немного приободрило меня, показало, что все с чего-то начинали свой путь в науке. Я справлюсь, у них ведь получилось тут продержаться.

Правда слова Вознесенского до сих пор крутились в моей голове.

«Вы из тех, кто не выдержит и месяца».

Я глубоко вздохнула и попыталась выкинуть из головы лишние мысли. Желание доказать себе и ему, что я чего-то стою, не самый лучший стимул, чтобы правильно выполнять задание. Скорее, это раздражающий фактор, который только отвлекает и мешает спокойно анализировать.

Даша встала и потянулась, разминая затёкшие мышцы.

— Ладно, не зацикливайся, — сказала она с улыбкой. — Первый блин всегда комом. У Олега на первом задании вообще датчик ЭЭГ сгорел, когда он проводки перепутал.

— Она не должна была об этом знать, — проворчал Олег, но без злобы, скорее с лёгкой долей смущения.

Они вернулись к своим столам, оставив меня наедине с мыслями. Их слова стали небольшим, но важным островком поддержки в этом море холодного профессионализма.

Я с новыми силами углубилась в работу, пытаясь не думать, а просто делать, заглушая тревогу монотонностью задачи.

Но спустя время мне пришлось вынырнуть опять в реальный мир. Мой телефон настойчиво начал вибрировать в кармане. Со вздохом потянулась к нему и удивлённо застыла.

На экране светился его номер. Игорь. Мой бывший сокурсник, мой бывший парень.

Ну и что ему могло понадобиться от меня? Наше расставание закончилось на большой жирной точке. Без каких-либо недосказанностей, без права на возвращение. Окончательно и бесповоротно.

Подумав, я всё-таки приняла вызов. Любопытство — одно из базовых человеческих качеств, которые сложно игнорировать.

— Игорь? — мой голос прозвучал холоднее, чем я ожидала.

— Привет, малышка. Соскучилась? — начал он в своей привычной манере.

Я поморщилась. Его бархатный, сладковатый голос, от которого когда-то ёкало сердце, теперь вызвал лишь тошнотворную волну раздражения. Всё та же панибратская, собственническая интонация.

В груди всё сжалось в тугой, обидный ком. Я представила его самодовольную ухмылку.

— У тебя что-то случилось? — резко перешла к делу, гипнотизируя взглядом мерцающий экран.

У меня работы выше крыше, нет времени на праздные разговоры. Тем более, не хочу давать ему повод думать, что между нами ещё что-то возможно.

— Строгая, как и всегда, — хмыкнул он. — А я вот, милая, соскучился. Думаю, давно не общались… Может, встретимся? Как насчёт того уютного кафе, где мы частенько с тобой коротали вечера? Давай сегодня?

«Встретимся»? Он серьёзно? А как же та самая «раскрепощённая» брюнетка, на которую он меня с лёгкостью променял?

Воспоминания о его унизительных словах, о том, как он называл мою принципиальность «ненормальной», жгли изнутри. На что он вообще рассчитывает после всего этого?

— Плохая идея, — выдавила я. — Нечего нам с тобой обсуждать.

— Ой, да ладно тебе, Лен! — он засмеялся, не сдаваясь. — Все мы взрослые люди. Неужели до сих пор дуешься? Не надо ломаться, ведь мы оба прекрасно знаем, что ты до сих пор одна. Может, просто признаешь, что соскучилась по настоящим эмоциям?

Это было последней каплей. Его слова, его наглое предположение, что я всё это время зависала в ожидании его возвращения, стали тем спусковым крючком, который переполнил чашу моего терпения. Я выпрямила спину, и голос мой стал тихим, но твёрдым.

— Знаешь, Игорь, ты абсолютно прав. Я действительно соскучилась по настоящим эмоциям, — сделала я небольшую, язвительную паузу, наслаждаясь его одобрительным молчанием. — Например, по чувству глубокого удовлетворения, когда выношу мусор. Прощай.

Я положила трубку, не дожидаясь ответа. Пальцы всё ещё дрожали, но на душе было странно легко и пусто. Я перевела дух, пытаясь вернуться к цифрам, но было уже поздно.

Тень накрыла меня, заблокировав свет. Вознесенский. Он стоял сзади. Я не видела его, но кожей почувствовала его приближение.

Воздух сгустился, насыщенный запахом крепкого кофе и холодного металла.

Я почувствовала его взгляд. Тяжелый, сконцентрированный вес внимания, заставивший кожу на затылке похолодеть, а каждый волосок встать дыбом. Я не обернулась, стараясь сохранить видимость сосредоточенности, но пальцы уже стали непослушными, застыв над клавиатурой.

— Продолжайте, — раздался у меня над ухом его низкий голос.

Слышал ли он мой разговор с Игорем или нет? Не знаю. Но я определённо оказалась застигнута врасплох его появлением. И погрузиться вновь в свою работу казалось мне чем-то нереальным.

Моё тело реагировало странным замиранием рядом с ним. И, кажется, это были отголоски того самого «эффект заморозки», который я прочувствовала на своей шкуре за эти дни в лаборатории.

— Продолжайте, — вновь повторил он. — Не позволяйте моему присутствию влиять на вашу работу. Или не можете?

В его тоне сквозила тонкая, едкая насмешка, вызов. Я стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть, и заставила пальцы снова застучать по клавиатуре, но цифры поплыли, превратившись в бессмысленную кашу.

Мозг отказывался воспринимать информацию. И только когда я уже собиралась сохранить результат, ледяная пульсация в груди, острый укол паники, подсказала — я совершила фатальную оплошность. Поздно.

Он не стал ждать. Его рука легла на спинку моего кресла, а другая протянулась вперёд, прямо к монитору. Длинный палец уперся в экран, прямо на то самое место, где затаилась моя ошибка.

— Интересно, — прошептал он, и его дыхание коснулось моей кожи, вызвав мурашки, которые побежали по рукам. — Алгоритм безупречен. Оборудование настроено. Остается лишь одна переменная. Вы.

Я замерла, не в силах оторвать взгляд от его пальца на экране, от этой наглядной демонстрации моего провала. Унижение жгло мне щёки, поднимаясь волной от шеи. В помещении стало так душно, что мне захотелось под душ. Ледяной.

— Исправлю, — выдохнула я.

Он медленно обогнул кресло, чтобы встать ко мне лицом. Упёрся поясницей о мой стол, скрестив руки на груди. Его тяжёлый, аналитический взгляд скользнул по моему лицу, задержался на дрожащих губах, на пунцовых щеках. Он видел всё.

— Уже нет смысла, — отрезал он. — Мы теряем день. Из-за вашей невнимательности.

Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, тяжёлым грузом. Я почувствовала, как мои коллеги замерли вместе со мной. Все слышали о моём промахе, все слышали, как он меня отчитывает.

Но всё это меркло по сравнению с самым важным. Я не справилась. Я действительно допустила ошибку. Неужели я не смогу? Неужели я действительно вылечу из «Нейролаб» с позором?

— Но что поразительно… — он наклонился чуть ближе, его голос опустился до интимного шёпота, — … вы ошибаетесь с таким ледяным спокойствием. Как будто ваши собственные промахи вас не касаются. Где вы прячете свои эмоции, Крылова?

Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, он должен был чувствовать его биение в воздухе. Я подняла на него глаза, встречая его пронзительный взгляд. В его тёмных зрачках не было гнева. Было лишь холодное, хищное любопытство, словно он смотрел на редкий образец под микроскопом.

— Я не спокойна, профессор, — тихо, но четко произнесла я, пытаясь придать голосу твердость. — Я просто контролирую себя.

На его губах дрогнула тень улыбки, едва заметная, но я её уловила.

— Контроль? — переспросил он, и в его голосе зазвучал вызов. — Или подавление? Разница колоссальна.

Он выпрямился, и его взгляд скользнул по моей фигуре, будто сканируя её на предмет скрытых слабостей. Я забыла, как дышать. Но на лице старалась держать всё ту же маску невозмутимости.

— Вы удивительно спокойно ошибаетесь. Мне интересно, где у вас граница. Та, за которой ваш контроль даст трещину.

Он развернулся и отошел к кофемашине, оставив меня сидеть с горящими щеками и пульсирующим в висках гневом. Но сквозь гнев пробивалось другое чувство — острое, щекочущее нервы осознание. Он не просто унижал меня. Он изучал. И его последняя фраза прозвучала не как упрек, а как обещание. Обещание, что он не остановится, пока не найдет эту границу.

Похоже я стала его новым экспериментом.