Глава 3 · Кофейная катастрофа

В это пятничное утро в «Нейролабе» я пришла раньше всех. Очень уж не хотелось упускать редкий шанс побыть одной и закончить отчёт, пока никто не дышит в затылок и не шелестит халатами. Коридоры были тихие, стерильные, только лампы потрескивали от напряжения.

На душе было то же самое — сплошное потрескивание.

Вчерашний инцидент с профессором всё ещё висел перед глазами, как заевший кадр, который не перемотать. Его голос: низкий, ровный. И то, как он произнёс моё имя… будто скальпелем провёл по оголённым нервам.

Я сунула монетку в кофейный автомат. Он загудел, зашипел, забулькал, как маленький вулкан. Я втянула воздух, пытаясь собрать себя по частям, и тихо пробормотала:

— Дыши, Крылова. Кофе — в руки, панику — в мусорку. Ты не умрёшь от одного баритона.

Но пальцы всё равно подрагивали. Рука дёрнулась, и коричневая струйка плеснула через край, угодив на ладонь. Тёплое пятно расползлось и укусило кожу жаром. Я вздрогнула, отдёрнув руку и зашипев сквозь зубы.

— Браво, — прошептала себе, стряхивая капли. — Прям лабораторная точность: мимо чашки, по нервам.

Кофе пах сильно и сладко, кружка обжигала, а внутри всё ещё гудела та самая вчерашняя сцена — его взгляд, его паузы, его спокойствие. Я сделала глоток, как лекарство, пытаясь привести себя в чувство, но помогло не очень.

Отлично, блин. С тех пор, как я познакомилась с Вознесенским, теперь даже кофе не срабатывает.

С кружкой в одной руке и телефоном в другой я пошла по коридору, пролистывая заметки. Хотела проверить формулу, но вместо этого открыла рецепт овсяных печенек. Ну супер. Мозг явно просит отпуск.

Вздохнув, я рассеянно свернула за угол привычным маршрутом, уже десятки раз проделанный почти на автопилоте за эти дни. Ноги сами несли меня туда, где обычно располагалась лаборатория, мой стол и безопасный хаос из проводов и распечаток.

Телефон в руке мигнул напоминанием «отправить отчёт». Я машинально потянулась свайпнуть уведомление, даже не глядя на таблички. Просто толкнула ближайшую дверь плечом, не сбавляя ходу. Щёлкнул замок. Я вошла…

И мир в ту же секунду взорвался горячим кофейным фейерверком.

Капли разлетелись и приземлились на чёрную рубашку, оказавшуюся перед моим носом. И я замерла, уставившись на неё. Рубашка. Чёрная. Капли кофе…

Господи, какой кошмар.

Это же Вознесенский!

Он стоял прямо передо мной. Увы, не в лабораторном халате, а в этой самой рубашке, расстёгнутой у ворота. Ткань тёмная, но там, где пролился кофе, проступили пятна, и я отчётливо видела, как они скользят по мускулистой груди, исчезая где-то под пуговицей.

Я застыла, почти не дыша от ужаса.

Вознесенский медленно перевел взгляд с рубашки на кружку, а потом с кружки на моё лицо. Тишина стояла такая, что было слышно, как на плитку пола плюхнулась капля кофе.

— Уже интересно… — вдруг проговорил он низким протяжным голосом с легендарно-соблазнительной хрипотцой, от которой у меня внутри всё сжалось, — … как далеко вы готовы заходить, не проверив табличку, в разных сферах жизни.

Я порывисто вздохнула и пробормотала:

— Простите, я… я не видела…

— Это очевидно. — Он чуть усмехнулся уголком рта, и этот звук, мягкий, почти ленивый, прошёлся по коже, как ток.

Я торопливо вытащила из кармана салфетку и шагнула к нему ближе, чтобы предложить, но он поднял руку, останавливая.

— Не нужно. — Голос его вдруг стал резче и как-то ощутимо команднее.

Я моргнула и замерла, как вкопанная. Даже занесенную для шага ногу забыла на пол поставить, мгновенно приобретя сходство с удивленной цаплей.

Внутри всё отозвалось на его неоправданно жесткую интонацию непонятной томительной вибрацией дрожи. Он будто специально меня тестировал — менял интонации, как частоты. Сначала бархат, потом металл. А моё тело отвечало само, как околдованное.

Вознесенский, кажется, заметил это и склонил голову набок с нескрываемым интересом.

— Вы удивительно неосторожны. Это ценно, — произнёс он гораздо тише и мягче, с тенью усмешки. — Ошпариваете людей с той же элегантностью, с какой ошибаетесь в расчетах под чужим давлением.

Я вспыхнула так, что, кажется, лампы на потолке потускнели от стыда за меня. Хотелось просто раствориться в кафеле, стать пятном, крошкой, паром от собственного кофе — хоть кем-нибудь, лишь бы не человеком, который только что окатил профессора горячим напитком.

Но вместо того чтобы пролепетать дежурное «извините» и сбежать, мой разум решил устроить забастовку. А язык и вовсе в обход мозга ляпнул:

— Вообще-то наука — грязная работа.

Слова вырвались сами, и я даже не сразу поняла, что это сказала я.

Вознесенский моргнул, странно разглядывая меня. В этой смущающей паузе уголок его губ чуть дрогнул. А в глазах мелькнуло что-то… неуловимое. Одобрение? Азарт? Интерес? Кажется, всё вместе.

— Хм. Грязная работа, значит, — повторил он медленно.

Его голос снова приобрел особые, почти магические интонации. Низкий, бархатный, он был как гудение басовой струны где-то под кожей. Вознесенский произнёс эти слова так, будто пробовал их на вкус, осознанно смакуя. Будто это было не просто выражение, а намёк.

Я почувствовала, как сердце сбилось с ритма. Воздух между нами показался таким плотным, будто его можно было резать ножом. А каждое колебание его голоса отзывалось где-то внутри совершенно неприличным образом. Там, где, по идее, у приличных аспиранток должны находиться исключительно академические устремления.

Он чуть склонил голову, продолжая неотрывно изучать мою реакцию.

Я знала, что, будучи профессионалом в нейрофизиологии, он всё замечает — малейшее движение, тень дыхания, дрожание ресниц. Как будто я стояла не перед человеком, а под сканером, который фиксирует каждый микрожест, каждый сбой импульсов. Только вот в этот раз он исследовал не мозг, а нечто гораздо менее рациональное.

— Вы слышали о корреляции между голосовыми импульсами и телесной реакцией? — спросил он, словно невзначай, но глаза оставались прикованы к моим.

— Н-нет, — выдохнула я. — Только вскользь.

— Ваше тело удивительно чисто реагирует на низкие частоты моего голоса, — тихо сказал он, подходя ближе. — Ничего неосознанного, чистая биология.

Сердце ухнуло.

Вознесенский специально понизил голос ещё сильнее, и я снова почувствовала это не ушами, а животом, грудью и… блин, да каждой клеткой! Мир сузился до его дыхания, запаха кофе и тёплого звука, который будто проникал под кожу.

— Интересно, — проговорил он вкрадчиво. — На вас, Елена, эффект выражен сильнее, чем я ожидал.

— Простите… эффект чего? — спросила я, стараясь не слишком заметно пятиться от него, но спина уже упиралась в дверь, и отступать больше было некуда.

Вознесенский чуть прищурился.

— Эффект любопытства, говоря проще… Всего лишь старый добрый эффект любопытства.

Он отошёл на шаг, возвращая мне свободное пространство, и спокойно вернулся к своему рабочему столу. После чего, стоя ко мне лицом, к полному моему шоку, принялся медленно расстегивать пуговицы своей залитой кофе рубашки.

Я инстинктивно нащупала за спиной дверную ручку с одной-единственной мыслью: пора валить. И немедленно! Пока этот невероятно бесстыдный профессор не начал проводить на мне какие-нибудь особо извращенные опыты.

Но было слишком поздно.

— Завтра в девять, Елена, — произнёс, насмешливо наблюдая за мной. — И не забудьте халат.

— Что?..

— Проверим, как вы обращаетесь с более сложными жидкостями, чем кофе. — И невозмутимо распахнул на себе рубашку. Вот так просто так, будто это в порядке вещей — переодеваться на глазах у своей аспирантки.

Я вылетела из его кабинета, как угорелая. Остатки кофе в моей кружке уже давно остыли, зато пульс бился так, будто я выпила литр чистого адреналина.

Более сложными жидкостями… это он сейчас так пошутил, надеюсь…?