Глава 20 · Последняя провокация

Лицо Вознесенского превратилось в неподвижную гипсовую маску, за которой скрывалось нечто первобытное и страшное. Только глаза, ставшие угольно-чёрными, горели тем яростным пламенем, что, казалось, выжигало кислород в тесном пространстве уборной.

Он видел всё: моё изломанное достоинство, промокшее платье, которое предательски облепляло моё тело, выставляя его на показ, и Игоря, чьи руки всё еще по-хозяйски сжимали мою талию.

Я попыталась вытолкнуть из себя хотя бы слово, объяснить, закричать, но горло перехватило спазмом. Из груди вырвался лишь жалкий, сдавленный хрип.

Игорь, почувствовав заминку, не сразу отпустил меня. Напротив, он медленно, почти лениво повернул голову к дверям. В его застывшей позе читался вызов, приправленный трусливым ожиданием. Профессор молчал. И это молчание было страшнее любого крика — оно давило на барабанные перепонки, заставляя сердце биться в груди, как ненормальное.

Наконец, Игорь нехотя выпрямился, лишь немного увеличив дистанцию, но его ладони продолжали оставаться на моей талии.

— Профессор! — выдавил он, и в его голосе прорезались тошнотворные нотки наигранного смущения. Так лгут подростки, которых застукали за чем-то непотребным. — У нас тут… возникла неловкость. Лена немного не рассчитала силы с алкоголем, произошла досадная авария с вином… а я просто помогал ей привести себя в порядок. Знаете, старые чувства, воспоминания общажных лет… Она сама ко мне потянулась. Мы просто заностальгировали, понимаете?

Его наглая, липкая ложь повисла в воздухе ядовитым туманом. Он намеренно выставлял меня пьяной дурой, ищущей утешения в объятиях «бывшего». Гнусная, расчётливая провокация, рассчитанная на то, чтобы вызвать у профессора ревность.

Вознесенский даже не удостоил Игоря взглядом. Его внимание было приковано исключительно ко мне. В этом тяжелом, неумолимом взоре не было тени сомнения — лишь мгновенный, хирургически точный анализ ситуации. Я смотрела на него, умирая от стыда и холода, и всем существом молила: «Только не верь ему. Пожалуйста, увидь правду».

— Молчать, — приказал он. Голос Льва был тихим, ровным, лишенным каких-либо эмоций, и от этого по коже пробежал ледяной ток. — Елена, вы в порядке?

— Н-нормально, — заикаясь выдавила я. — Лев… Романович… я…

Он едва заметно качнул головой, и этот мимолетный жест подействовал лучше любого приказа. «Не оправдывайся. Я всё знаю». Я тут же замолчала, чувствуя, как к глазам подступают жгучие слёзы облегчения.

Профессор медленно вошел в комнату. Каждый его шаг по кафелю отдавался глухим эхом, заставляя Игоря инстинктивно вжимать голову в плечи. Его бравада испарилась в мгновение ока — он засуетился, отдергивая от меня руки, словно они внезапно обожглись. Под напором этой тихой, ледяной мощи Игорь попятился к стене, превращаясь из наглого агрессора в затравленного щенка.

Оказавшись между нами, Вознесенский наконец перевел взгляд на него. Это был взгляд человека, рассматривающего под микроскопом мерзкое насекомое.

— Игорь, — произнес он, и в его голосе зазвучали те самые смертоносные, отточенные интонации, от которых студенты на защитах бледнели и теряли дар речи. — Вы нарушаете границы сотрудника университета. Более того, вы препятствуете Елене устранить последствия инцидента, в котором виноваты исключительно вы сами. Ваши действия классифицируются как домогательство, незаконное удержание и нанесение материального ущерба. Сейчас вы проследуете со мной к посту охраны для составления официального протокола.

Игорь открыл рот, но не смог выдать ни звука. Его лицо, ещё минуту назад сиявшее триумфом, теперь исказилось от подлинного, животного страха. Игра была проиграна, и ставки оказались непомерно высоки.

На долю секунды Вознесенский отвернулся от него. Движением, полным сдержанной грации, он снял свой пиджак и набросил его мне на плечи. Тяжелая, теплая ткань, всё еще хранившая жар его тела, окутала меня коконом безопасности. Он осторожно поправил полы пиджака, скрывая моё изуродованное вином платье. Его пальцы на мгновение задержались на моих плечах — не захват, а надежная защита, молчаливое обещание, что больше никто не посмеет ко мне прикоснуться.

И в этот самый момент, когда я готова была разрыдаться от благодарности, в дверях возник декан Орлов. На его лице было написано такое картинное, тщательно отрепетированное «беспокойство», что мой хмельной мозг, словно в замедленной съемке, наконец-то выстроил все недостающие связи.

Это была подстава. Грязная, примитивная, разыгранная как по нотам интрига, которую Вознесенский раскусил в ту же секунду, как переступил порог. Теперь я понимала, почему он не бросился на Игоря с кулаками, почему не сорвался на крик. Он ждал. Он знал, что у этого омерзительного спектакля должен быть зритель. Главный режиссер.

Очередная провокация Сергея Петровича. Вероятно, последняя — отчаянный бросок утопающего, надеющегося утянуть нас за собой в ил.

На лице Орлова, возникшего в дверях, застыла маска карикатурной, почти патриархальной озабоченности. В руке он сжимал смартфон, причем держал его так «удачно», что объектив был направлен прямо на нас. Красный огонек записи в полумраке коридора казался глазом хищника.

— Что здесь происходит⁈ — воскликнул он, и его голос, полный фальшивого пафоса, отразился от кафельных стен. Взгляд декана лихорадочно метался между мной, закутанной в профессорский пиджак, и Игорем, который трусливо вжался в стену. — Беспорядки? Аспирантка Крылова в таком виде… с двумя мужчинами в служебной уборной? Это вопиющее нарушение всех норм! Как декан, я обязан немедленно…

— Как раз вовремя, Сергей Петрович, — перебила я его.

Мой голос удивил меня саму. В нём не осталось ни капли пьяной неразберихи или испуга. Хмельная дымка окончательно рассеялась, сменившись ледяной, кристальной ясностью. Я выпрямилась, чувствуя на плечах тяжесть пиджака Льва Романовича, и подняла голову, глядя Орлову прямо в глаза. Без тени страха. С одним лишь глубоким презрением.

— Вы прибыли как раз вовремя, чтобы зафиксировать полный провал вашего сценария.

Декан осекся, его холёные брови поползли вверх, а рот приоткрылся в нелепом замешательстве.

— Я… я не понимаю, о чем вы, Елена…

— О, вы прекрасно понимаете, — я сделала шаг вперёд, и Орлов непроизвольно отшатнулся. — Ваш протеже под предлогом знакомства с несуществующим спонсором намеренно пытался выманить меня из зала, затем устроил «несчастный случай» с вином, чтобы под видом помощи увести в уединённое помещение. Где, пользуясь моим временным замешательством, начал совершать действия, которые можно квалифицировать как домогательства.

Я обвела взглядом стерильную тишину уборной.

— Вся эта дешевая постановка была нужна лишь для того, чтобы скомпрометировать профессора Вознесенского через меня. Вы ждали, что он потеряет контроль? Что набросится на Игоря, давая вам повод для обвинений в неадекватности и рукоприкладстве? Шах и мат, Сергей Петрович. Ваш план рассыпался.

Орлов замер. Его «благородная» маска сползла, обнажив под собой жалкую панику и бессильную, ядовитую злобу. Он метнул быстрый взгляд на Игоря, ища поддержки, но тот уже не был союзником — он был живой уликой, раздавленной и бесполезной.

— Это… это чудовищная клевета! У вас нет ни единого доказательства! — выдохнул декан.

— Напротив, — тихо, но весомо сказал Вознесенский. Он не отрывал взгляда от Орлова. — Доказательств более чем достаточно. Во-первых, камеры в холле и коридоре. Они зафиксировали, как Игорь настойчиво тащил Елену за собой, игнорируя её попытки освободиться. Во-вторых, — он едва заметно кивнул на смартфон в руке декана, — ваша попытка «неожиданной» видеофиксации станет лучшим подтверждением того, что инцидент был спланирован. Это бесценный подарок для учёного совета и ректората. Считайте, что вы собственноручно задокументировали свою должностную некомпетентность и аморальное поведение.

Орлов побледнел настолько, что стал почти одного цвета с белой плиткой. Его рука, сжимавшая телефон, мелко затряслась.

— Мы сейчас же пригласим охрану и составим протокол, — продолжил Вознесенский, кладя руку мне на плечо. — И я лично прослежу, чтобы это дело не «замяли» внутри факультета.

Игорь, видя, как рушится его последняя надежда на покровительство, окончательно ссутулился, а Орлов просто стоял, осознавая, что капкан, который он готовил для нас, захлопнулся на его собственной шее.

— Мы уходим, — отрезал Вознесенский.

Он властно обхватил меня под локоть, увлекая к выходу. На самом пороге Лев обернулся, и его ледяной голос в последний раз полоснул по застывшим в уборной фигурам:

— Все материалы будут направлены по назначению завтра утром. Игорь, считайте свою стажировку официально оконченной. Сергей Петрович… советую вам начать готовить объяснительную. На этот раз — для прокуратуры.

Мы вышли в коридор. Но Вознесенский не спешил к выходу из здания. На посту охраны он остановился и жестом подозвал начальника смены.

— Дмитрий, добрый вечер, — голос Вознесенского звучал пугающе спокойно, но в нём слышался металл, не терпящий возражений. — В служебной уборной в конце коридора находятся декан Орлов и некий гражданин по имени Игорь. Они замешаны в инциденте с нападением на сотрудника.

Охранник подобрался, его рука легла на рацию.

— Понял, Лев Романович. Вызвать полицию?

— Пока нет. Но я требую, чтобы вы зафиксировали время и обеспечили сохранность записей со всех камер четвёртого этажа и холла за последние два часа. Никто не должен иметь к ним доступа до распоряжения ректора или следствия. И конфискуйте телефон декана, там есть видеозапись, которую нужно будет сохранить для дальнейших разбирательств. Я же подам официальную жалобу через десять минут в электронном виде.

— Будет сделано, — кивнул охранник. — Мы заблокируем доступ к серверной.

Вознесенский коротко кивнул и, больше не оборачиваясь, повёл меня дальше. Этот короткий деловой разговор подействовал на меня сильнее любых слов утешения. Он не просто спас меня — он методично, профессионально уничтожал любую возможность Орлова выкрутиться.

Мы вышли через служебный выход. Холодный ночной воздух ударил в лицо, мгновенно выветривая остатки хмеля и оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Вознесенский остановился у машины и повернулся ко мне. В его глазах, пристально изучавших меня, больше не было льда. Там плескалось что-то иное — тревога, глухая нежность и вопрос, который он не решался задать вслух.

Он осторожно поправил на моих плечах свой пиджак, убеждаясь, что я надежно укрыта от ночной прохлады и чужих взглядов.

— Поедешь ко мне, Лена? — спросил он просто.

Я посмотрела на него — на этого человека, который только что, не повысив голоса и не прибегнув к грубой силе, разнёс в щепки врагов. Он защитил меня с беспощадной, выверенной эффективностью, и в этот момент я поняла, что готова пойти за ним куда угодно.

Внутри, за рёбрами, разлилось тягучее тепло. Сердце сжалось от нежности и того самого острого, всепоглощающего чувства, которому я всё еще боялась дать имя, но которое уже полностью владело мной.

— Да, — кивнула я, и мой голос прозвучал удивительно твердо. — Поеду.

Мы только что выиграли войну. И это был наш общий триумф, который стоило отпраздновать в тишине и тепле — там, где больше не нужно было притворяться профессором и аспиранткой.