Глава 14
Тяжёлая железная дверь захлопнулась за моей спиной. Мы с Павлом Лукьяновичем оказались в тесном жутковатом коридоре на минус первом этаже.
Вдоль потолка тянулись линии холодных кристаллов освещения. А по коридору тянулся ряд закрытых дверей — тяжёлых, с окошками на засовах.
— Идите за мной, Григорий Романович, — пригласил глава лечебницы. — И не волнуйтесь. Это место не столь мрачное, как кажется на первый взгляд.
— Отчего ж мрачное? — огляделся я. — Стены вон белые, светлое получается.
Павел Лукьянович слегка приподнял уголки губ и обернулся к здоровенному служащему в белом халате, который сидел за дежурным столом у дверей. На лице у здоровяка почти отсутствовал интеллект, но силой он наверняка мог соревноваться с быками.
— Прохор, семнадцатый не буянил?
— Нет, Павел Лукьяныч, — пробасил здоровяк.
— Хорошо. Сторожи.
Павел Лукьянович пошагал дальше, я последовал за ним. Акустика тоже нагоняла жути. Каждый шаг разносился эхом, но звук будто обрывался на полпути. Словно само эхо ловили и запирали за одной из этих дверей.
Я держал папку с личным делом на пациента Е. С. Корчагина, которую листал по пути. Она была новой, даже пахла клеем. А история болезни удивительно точно повторяла легенду, которую излагали на аукционе. Вот это и настораживало больше всего.
Напротив двери с табличкой «017» Павел Лукьянович остановился и снял с пояса тяжёлую связку ключей. В гнетущей тишине звон металла показался очень громким.
Но прежде чем вставить ключ в замочную скважину, Павел Лукьянович отодвинул засов окошка и натянул улыбку пошире.
— Емельян Сергеевич, здравствуйте. Как поживаете?
Из палаты раздался сумасшедший смех и возглас:
— Хорошо, Павел Лукьянович. Я поживаю лучше всех.
Павел Лукьянович кивнул мне, чтобы я подошёл и взглянул на пациента. Внутри, за решётками окошка, показалось умное лицо молодого человека лет тридцати. Чёрные кудри, лёгкая щетина. Если бы не бегающие, лихорадочно блестящие глаза, я бы подумал, что он попал сюда совершенно случайно.
Пациент сидел на одноместной узкой койке, помимо которой в палате располагался лишь стульчак в углу, отгороженный низкой ширмой. А на полу валялась пара мягких игрушек: медвежонок и заяц.
— Вот он, ваш сумасшедший гений, Григорий Романович. Жив и здоров. Ну, физически, — поправился Павел Лукьянович.
— Вижу, — нахмурился я, вглядываясь в лицо этого человека. — Он настолько плох, что сидит в одиночной камере?
— Не в камере, а в палате, — поправил Павел Лукьянович. — И он не в тюрьме, поэтому не сидит, как вы выразились, а проходит лечение.
Хрен редьки не слаще.
— Емельян Сергеевич попал к нам с повреждением рассудка, — объяснил он. — Довольно буйный пациент, но лишь временами. Чаще всего он вполне себе безобиден. Но в приступах бывает опасен для себя и окружающих, потому и содержится отдельно.
Емельян сидел на койке, поджав колени к груди, и покачивался вперёд-назад. Он нас будто не замечал, увлечённый невероятной картиной, которая мелькала у него перед глазами.
— Что ж, свой товар я показал, — продолжил Павел Лукьянович. — А теперь давайте обсудим плату. Вы хотите ему помочь. Но если пожелаете забрать его отсюда, это будет непросто, совсем непросто. Более того, мне придётся пойти на служебное преступление, Григорий Романович.
— Хватит набивать цену, — сказал я ровно. — Чего вы хотите?
Павел Лукьянович кивнул, повернулся, взглянул через окошко и произнёс:
— Деньги, Григорий Романович. Деньги. Большинство проблем и бюрократических заморочек можно решить благодаря деньгам. В этих вопросах я довольно прозаичен.
Зараза. У меня меньше десяти рублей, но вряд ли он имеет в виду подобные суммы.
С другой стороны, деньги — это самое простое, чем можно расплатиться за услугу. Я смогу их раздобыть, так или иначе.
Вот только меня что-то смущало в этой ситуации.
— И сколько вы хотите? — спросил я.
— Сто рублей. Половина сейчас, половина после завершения сделки. И этот несчастный ваш — делайте с ним что хотите.
Подобное предложение само по себе уже многое говорило об этом человеке. Вряд ли можно законно купить человека, пусть даже и сумасшедшего. Так что верить ему на слово я не собирался. Однако вслух я произнёс другое:
— Что ж, вполне разумная сумма, Павел Лукьянович. — Я посмотрел на него, чуть улыбнулся. — Однако прежде чем заключать какие-то сделки, я бы хотел удостовериться, что, как вы выразились, товар будет мне полезен.
Лицо Павла Лукьяновича не выражало ничего. Лишь лёгкая, натужная улыбка. Даже уголки губ не дрогнули.
Но он сделал небольшую паузу, прежде чем ответить. И это выдало сомнение.
— И какого рода проверку вы желаете? — спросил он.
— Я хочу поговорить с пациентом. Дайте мне пару минут наедине, и если он покажется мне полезен, я вернусь с деньгами.
Снова пауза.
Но затем Павел Лукьянович провернул ключ в замочной скважине и со скрипом отворил тяжёлую железную створку.
— Прошу, — рукой указал он. — Емельян Сергеевич в вашем полном распоряжении. Но будьте осторожны, Григорий Романович. Агрессия неконтролируема и может возникнуть в любой момент.
— Благодарю за предостережение, — кивнул я и шагнул внутрь.
Дверь за моей спиной захлопнулась, и нехорошее предчувствие щекотнуло меня по спине. Плохая вентиляция, отсутствие окон, запах пота и лекарств — да здесь и здоровый человек сойдёт с ума. Что уж говорить об изначально больном.
Я подошёл к качающемуся на кровати человеку. Впалые щёки, морщинистое лицо и улыбка жутковатая и бессменная. Глаза его бегали, будто пытались сфокусироваться на мне. Но это не получалось.
— Здравствуйте, — начал я разговор. — Меня зовут Григорий Романович. Но вы меня не знаете. Пожалуйста, представьтесь. Как вас зовут?
Пациент улыбнулся ещё шире.
— Емельян Сергеевич меня зовут, — ответил он быстро, будто заученной скороговоркой. — Фамилия Корчагин, да-да-да-да. Родом из Тамбовской губернии, а проживаю в Петербурге. Да-да-да-да! А родился я в… — он на пару мгновений сдвинул брови и задумался. — В 1868 году! Да-да-да-да, именно в 1868 году!
— Благодарю, — кивнул я.
Очень уж подробное представление. Но он ведь сумасшедший. Наверное, чего-то подобного стоило ожидать.
— Подскажите, Емельян Сергеевич, кто вы по ремеслу?
— О-о-о, — протянул он довольным голосом. — Я, Роман Григорьевич, изобретатель! Да-да-да. У меня своя мастерская.
Емельян горделиво приподнял подбородок и даже спустил ноги с кровати. Но не заметил, что перепутал моё имя с отчеством.
— А ещё я закончил фельдшерские курсы и многое смыслю в медицине. Да-да-да! — закивал он, а затем резко нахмурился, будто вспоминая о чём-то. — Но, кажется, последнее моё изобретение крайне не удалось. Да-да-да, крайне не удалось! Но что произошло, я вот сам не понимаю, господин хороший. Да-да-да.
Он театрально пожал плечами и развёл руки. Вытянул лицо, сдвинув брови домиком, но затем тут же натянул свою улыбку и вернулся к исходному положению.
Подозрения становились всё сильнее. Но сначала их нужно проверить. Показывать, что я что-то заподозрил, пока рано.
Павел Лукьянович стоял за дверью и внимательно наблюдал за мной. С ключом от замка.
— В чём заключалось ваше последнее изобретение, Емельян Сергеевич? — спросил я.
— О-о-о! — вытянул он губы и заёрзал глазами сильнее. — Я хотел проникать в разумы людей! Копаться в их грязных мыслишках. Это бы очень помогло этому славному заведению. Но, кажется, немного не получилось. Да-да-да! И я сам оказался здесь. Видите, какая ирония случилась? Да-да-да.
Оставался последний вопрос, чтобы убедиться в своих догадках.
— А как оно работало, Емельян Сергеевич?
На этом вопросе пациент завис. Глаза впервые остановились, взгляд замер. Но выражение лица плавно вернулось в норму.
— Как… Как работает? — чуть нервно хихикнул он. — Ну вот так вот и работает! Пробирается прямо в твою черепушку, да-да-да! — закивал он. — Пробирается и… И наворачивает там кашу! Вот так вот и работает, да-да-да!
— Я немного не об этом, Емельян Сергеевич, — я продолжал вести себя спокойно. — Каков принцип действия? Как запускается? Какие процессы происходят внутри? Почему может пробираться в голову?
Пациент снова завис. Вопросы будто загнали его в угол, и во второй раз он отвисал дольше. Лицо вновь растянулось в счастливой улыбке.
— Ма-а-а-агия! — протянул он. — Всё это магия! Да-да-да!
Он закончил говорить, улыбнулся и уставился на меня. Так как мог — глаза всё ещё дёргались, но пытались зацепиться. Казалось, будто он ждёт какого-то вердикта, какого-то слова или похвалы.
— Что ж. Емельян Сергеевич, было очень приятно с вами познакомиться, — кивнул я.
От этих слов пациент засиял ещё сильнее.
— Да-да-да, господин хороший. Мне тоже было очень приятно познакомиться!
Я подошёл к двери. Взглянул через окошко на Павла Лукьяновича.
Короткая пауза — и дверь открылась. Внутри у меня эти секунды ощущались как вечность — напряжённая и полная адреналина.
Оказавшись в коридоре, я слегка выдохнул.
— Ну так что, Григорий Романович, — обратился ко мне Павел Лукьянович. — Вы убедились, что всё в порядке? Готовы заключать сделку?
Я ещё раз взглянул на пациента. Он перекатывался взад-вперёд и явно отслеживал реакцию Павла Лукьяновича. Словно собачонка, которая выполнила команду и ждёт своей печенюшки.
Мы несколько секунд мерили друг друга взглядами. В это время я сопоставлял всё увиденное и услышанное, чтобы сделать окончательный вывод.
Вылизанная история болезни, которая полностью соответствовала рассказу аукциониста. Та лёгкость, с которой Павел Лукьянович согласился продать пациента. И на самом деле, не такая уж и большая сумма для подобного преступления.
Но самым главным были ответы пациента. Его театральность, забывчивость, которую он нарочито пытался скрыть. Речь — будто выученные реплики. И в конце концов то, как он рассказал про собственное изобретение. Даже если он безумец, то не мог забыть, что в основе аппарата ЭКГ никакая не магия, а сплав физики и биологии.
Гальванометр улавливает мельчайшие электрические импульсы и рисует картину работы сердца. Здесь нет магии — только наука. Единственной магической частью был источник питания, позволявший усиливать сигналы, и на картине была отчётливая кривая, которую не нужно рассматривать под микроскопом.
— Вы меня обманули, Павел Лукьянович, — произнёс я стальным голосом.
Натужная улыбка пропала с его лица.
— Да как вы смеете? — процедил он.
Вместо ответа я взглянул на пациента. Он замер, уловил перемену в моих глазах и почти смог сфокусироваться.
Я громко и отчётливо произнёс:
— Не верю!
Реакция последовала моментально. Лицо пациента исказилось от волнения, он подскочил и ринулся к двери с криками:
— Как? П-почему⁈ Я ведь так хорошо играл! Павел Лукьянович, я же…
Дверь захлопнулась.
Глава лечебницы провернул ключ в замочной скважине, но пациент принялся барабанить по створке с той стороны и вопить:
— Павел Лукьянович! Павел Лукьянович, я старался! Я… я делал всё, как вы сказали. Где? Где я прокололся⁈ Скажите, в следующий раз я буду лучше! О! О! Я знаю! Давайте повторим! Ещё один дубль, пожалуйста! И всё получится, я уверен!
Павел Лукьянович с холодным взглядом захлопнул окошко.
— Вон отсюда, — прорычал он, глядя мне в глаза.
Но я не собирался потакать этому человеку.
— Нет, Павел Лукьянович. Сейчас мы поднимемся в ваш кабинет, и вы ответите на все мои вопросы.
— Зачем мне это делать? — хмыкнул он. — Вы в моём учреждении, Григорий Романович, не забыли? Здесь я царь и властелин.
— В лечебнице — да, — кивнул я. — Но стоит коллегам снаружи узнать о ваших тёмных делишках и провести пару тщательных проверок, и властвовать вы будете лишь над плесенью в глубокой темнице.
— Неужто вы думаете, — со сталью в голосе произнёс он, — что я позволю вам уйти?
С этими словами он заглянул мне через плечо и кивнул. Затем последовали шаги.
Тот самый здоровяк-служащий пошагал в нашу сторону. Громко, отчётливо, неторопливо — каждый шаг будто отсчитывал секунды до беды.
— Неужели вы думаете, что я отправился в подобное место и никого не предупредил? — Я сохранил спокойствие и говорил ровно.
Павел Лукьянович призадумался. Хотя вид он старался не подавать, но брови предательски сдвинулись.
— Господа Задорин, Черепин… Лазарев, — перечислял я. И при упоминании последнего взгляд Павла Лукьяновича дёрнулся. — Вот они удивятся, что их ближайший коллега пропал после того, как решил отправиться в лечебницу во время своего перерыва.
— Вы заключаете сделки в перерыве между лекциями? — удивился Павел Лукьянович.
— У профессоров мало времени, — пожал я плечами. — Скажите спасибо, что не привёл к вам весь курс студентов по ходу дела.
Шаги за спиной остановились. Здоровяк встал рядом со мной и в ожидании смотрел на своего хозяина, от него пахло лёгким перегаром.
Теперь настал момент истины. Момент наивысшего напряжения, когда Павел Лукьянович должен был принять роковое решение.
Он взглянул на меня, на своего помощника. Призадумался. Его глаз дёрнулся от грохота, который снова раздался из палаты. И наконец…
— Возвращайся на свой пост, Прохор, — кинул он здоровяку.
Тот не сразу, но послушался. А затем Павел Лукьянович снова обратился ко мне:
— Пройдёмте, Григорий Романович. И надеюсь, вы понимаете, что у меня тоже есть свои покровители.
━─━────༺༻─────━─
К зданию жандармерии я шагал быстро, со злостью, которая гнала меня всё вперёд и вперёд. Очень хотелось раздолбать всю лечебницу по кирпичикам голыми руками. И первый кирпичик выбить черепушкой Павла Лукьяновича, который превратил лечебницу в контору по штамповке липовых документов.
Организаторы аукциона заказали ему подготовить документы на несуществующего человека. Как раз на тот случай, если тот, кто приобретёт лот, решит проверить историю своей покупки.
Роль Емельяна Сергеевича играл особый пациент с болезненной одержимостью актёрством.
Он отлично выступал в роли необходимых личностей, его даже неоднократно «продавали». Но когда дело доходило до второй части договора, вдруг оказывалось, что бедняжка Емельян — или Иван, или Пётр, — впадал в очередной приступ ярости и разбивал себе голову. От доплаты, естественно, добрый лекарь Павел Лукьянович отказывался, но задаток всегда оставлял себе.
Всё бы ничего, да только про настоящего создателя шкатулки он ничего не знал. И хоть мы договорились об определённом нейтралитете — я не разглашаю, чем он тут занимается в своей лечебнице, а Павел Лукьянович, в свою очередь, не сообщает своей крыше о слишком любопытном покупателе.
Вот только плевать мне на его крышу.
Я распахнул дверь жандармерии. С приветствием кивнул дежурному и пошагал в кабинет Строганова, чтобы прикрыть эту лавочку как можно скорее. Ну и, конечно, отдать рапорт о своих злоключениях на аукционе.
Секретарь встал, увидев меня. Мы обменялись приветствиями, и он отправился предупредить о моём прибытии. Почти сразу меня пригласили войти.
Я вновь оказался в кабинете майора. Но на этот раз в кресле, которое стояло рядом с его столом, сидел тот самый невзрачный человек в сером костюме. Его взгляд напоминал то странное чувство, что преследовало меня во время первого посещения.
— Здравствуйте, Григорий Романович, — кивнул мне Строганов и повернулся к этому человеку. — Полагаю, вы уже встречались. Это…
— Меня зовут Мирон Францевич Лихт, — ровным бесстрастным голосом протянул он.
Если раньше я думал, что Строганов умеет держать каменное лицо и не выражать эмоций, то теперь майор оказался лишь жалким подражателем. Стоило отвести взгляд, и его лицо будто начинало стираться из памяти. Я не мог запомнить ни одной выразительной детали. Только серый костюм — настолько неприметный, что цвет оставался единственным, что вообще удавалось запомнить.
— Здравствуйте, — кивнул я.
— Кстати, это я оставил вам ту самую записку, Григорий Романович. Должен сказать, тайник под половой доской — это чересчур банально.
Он улыбнулся как-то неестественно, и от этого стало слегка не по себе. Но не Лихту, а мне.
Строганов сидел как обычно, но всё же мне казалось, что он тоже чувствует определённое неудобство рядом с ним.
— Григорий Романович, — обратился ко мне майор. — Полагаю, вы принесли свой рапорт по делу Тадеуша Волынского?
Я кивнул, подошёл к нему ближе и передал сложенный лист.
Строганов кивнул и рукой указал мне на стул неподалёку. Я сел, и в кабинете наступило молчание.
Игорь Борисович внимательно изучал мой доклад, а Лихт неотрывно и будто бы не моргая смотрел на меня. Психиатрическая лечебница вдруг показалась мне не таким уж и неприятным местом.
Когда майор наконец-то закончил изучать рапорт, он кивнул и положил лист в ящик.
— Значит, Григорий Романович, вы полагаете, что Дистер как-то связан с организаторами аукциона. А те, в свою очередь, с Канальными крысами?
— Последнего я не утверждал, — нахмурился я. — До вчерашнего дня я слышал про этих Крыс только от Коршунова — и тогда считал, что он придумал название для спектакля. Что организация настоящая, узнал уже от Мирона Францевича.
Я ответил Лихту таким же изучающим взглядом. Но тот ускользнул и повернулся к майору.
— Я поясню, — сказал Строганов. — Если та троица, которую вы описали, действительно напала на господина Волынского в подворотне, то с высокой долей вероятности они причисляют себя к террористической группировке «Канальные крысы». Это подпольная организация. Контрабанда магических артефактов и алхимии, разбой, проституция, нелегальная торговля. Под ними ходит немалая часть городского дна.
— Вполне вероятно, — добавил Лихт, — что авария на алхимическом заводе, с последствиями которой вы так самоотверженно боролись, также была устроена Канальными крысами.
— То есть все те пострадавшие, погибшие — это не несчастный случай, а саботаж? — спросил я ровным голосом.
Но внутри закипала ярость.
— Именно, — кивнул Строганов. — Мы подозревали, что Дистер имеет некоторые связи с верхушкой Крыс, и давно хотели к нему подобраться.
— Но Дистер крайне осторожен, — добавил Лихт.
Тут я решил, что самое время упомянуть в нашем разговоре начальника психиатрической лечебницы.
— Павел Лукьянович, — сказал я. — Тот, что заведует лечебницей. У него есть связи с организаторами аукциона. Полагаю, через него тоже можно выйти на Канальных крыс. Я как раз из лечебницы — хотел отыскать создателя своей шкатулки.
— Но вы наткнулись на грязные делишки Павла Лукьяновича, — закончил за меня Лихт.
Я нахмурился, а Строганов, заметив моё удивление, пояснил:
— Павел Лукьянович Курт — наш информатор, господин Вересаев. Но, к сожалению для нас и, к счастью для самого Курта, он не лезет в слишком серьёзные схемы. Эксплуатирует своего бедного актёрышку, зарабатывает на спокойную старость и служит тонким каналом связи между нами и преступностью.
— Хотите сказать, — нахмурился я, — что вы в курсе происходящего в лечебнице и никак не собираетесь это останавливать?
— Пока нам выгоден Курт — не собираемся, — Строганов чуть опустил голову, чтобы смотреть на меня исподлобья, строже. — Если это будет не он, то аукционщики найдут другое место, где легализовать свои контрабандные товары. Не стоит бороться с мельницами, Григорий Романович. Лучше оседлать ветер, который крутит их лопасти.
Слова майора заставили меня замолчать и призадуматься. Но теперь реакция Павла Лукьяновича стала мне более понятной.
Он информатор и посредник. И пока его незаконная деятельность полезна обеим сторонам, он может держаться на плаву. Но стоит нарушить этот хрупкий баланс — а его может нарушить любая мелочь, вроде любопытного профессора, — и никто ему не поможет.
Жандармы не станут открыто покрывать преступника, чья деятельность стала достоянием общественности. А заказчики в лучшем случае оборвут все связи. В худшем — постараются избавиться от компромата. И Курт будет в числе целей.
Однако слова Строганова заставили меня задуматься ещё кое о чём.
Оседлать ветер, говорите?
— Господа, — обратился я к жандармам. — Кажется, у меня появилась идея, как вам приблизиться к Дистеру.
И Строганов, и Лихт с нескрываемым интересом уставились на меня. И если моя идея сработает, я убью трёх зайцев одним выстрелом.