Глава 17

— Как себя чувствуете, Мария Демьяновна? — спросил я. — С виду — отлично.

Мария сидела в кресле у окна, укутанная в пуховый плед. Бледная, но уже не та серая тень, что лежала на кровати в тот вечер. Глаза живые, щёки порозовели. А искренняя, широкая улыбка, какой я не видел у неё раньше, будто делала комнату светлее.

— Отлично себя чувствую, Григорий Романович! — заявила девушка. — Считаю, что уже здорова.

Большие глаза засияли упрямостью, ей явно надоел постельный режим. Острое лицо, живая мимика, тонкий прямой нос. Она куда больше походила на свою мать, чем на простоватого внешне отца, на которого Петя как раз был очень похож.

— Это вы погодите коней гнать, — улыбнулся я. — Давайте сначала вас осмотрю, и уж сам решу, здоровы вы или нет.

За моей спиной стояли Демьян Афанасьевич и Маргарита Владимировна. Отец — с каменным лицом, но пальцы теребили край жилета. Мать сидела тихо с влажными глазами, и платок в её руке был скомкан в тугой комок.

Очень уж они беспокоились за дочку, даже когда той ничего не угрожало. Но объяснять это бессмысленно, ведь иногда эмоции сильнее здравого смысла.

Я взял Марию за запястье и нащупал пульс. Удары отдавались под пальцами ровно, уверенно, без прежней учащённости, что была при первых осмотрах. Я считал, глядя не на часы, а на её лицо — на то, как она дышит, как держит спину, как чуть подаётся вперёд, будто хочет встать.

— Шестьдесят восемь, — сказал я, отпуская руку. — Для вас это уже норма.

Я приложил тыльную сторону ладони к её лбу. Кожа была прохладной, влажной только от лёгкой испарины в тёплой комнате. Сильного жара не было, лишь слегка горячий лоб.

— Откройте рот, — попросил я.

Она послушалась. Я заглянул в горло, отметил розовый цвет, без налёта и отёка. Язык чистый. Ничего тревожного.

— Теперь лягте на спину, если можете. Мне нужно осмотреть живот.

Демьян Афанасьевич шагнул было вперёд, чтобы помочь дочери, но я остановил его жестом. Мария справилась сама — медленно, придерживаясь за подлокотники, опустилась на кровать. Я присел рядом и положил ладони на её живот, чуть выше повязки.

— Дышите животом, — попросил я. — Глубоко, но без напряжения. Если будет больно, сразу говорите.

Она вдохнула. Я почувствовал, как под моими пальцами поднимается и опускается её живот — мягкий, без вздутия, без напряжения мышц.

Осторожно прошёлся пальцами по всей области вокруг повязки, проверяя, нет ли уплотнений, местного жара или болезненных точек. Мария не вздрагивала, не задерживала дыхание. Только один раз чуть поморщилась, когда я коснулся самого края повязки.

— Здесь? — переспросил я.

— Немного, — призналась она. — Но не больно. Просто… чувствуется.

— Это нормально: швы заживают, ткани тянутся. Со временем пройдёт.

Я отнял руки и выпрямился. Мария вопросительно взглянула на меня, но я не спешил с выводами — сначала нужно было посмотреть на саму рану, а не на повязку.

— Разрешите, я сниму бинт? — сказал я, доставая из саквояжа чистые салфетки и склянку с йодом. — Нужно проверить, как заживают швы.

Она кивнула и чуть приподняла край рубашки. Но взгляд отвела, а щёки чуть покраснели.

Я аккуратно размотал бинт. Слой за слоем, старался не тянуть кожу. Но Мария тихо шикнула и поморщилась, а Маргарита Владимировна подалась было ближе. Демьян Афанасьевич удержал её за локоть.

Под бинтом открылась узкая полоска рубца — ровного, без единого признака воспаления. Края сомкнуты плотно, без расхождения, кожа вокруг не красная, не горячая. Я провёл пальцем вдоль шва, проверяя, нет ли уплотнений под кожей, и не нащупал ничего тревожного — только естественную после операции плотность тканей.

— Хорошо, — пробормотал я, скорее себе, чем ей. — Очень хорошо. Скоро можно будет снимать швы, но пока динамика отличная.

Я смочил салфетку йодом и осторожно обработал края шва — не сам рубец, а кожу вокруг, как учили когда-то давно, в другой жизни. Затем наложил свежую, сухую салфетку и принялся заматывать чистым бинтом.

Мария лежала неподвижно, только снова чуть поморщилась, когда я затягивал узел.

— Не туго? — спросил я.

— Нет, — она помотала головой. — Нормально.

Я закончил, расправил бинт, чтобы тот не давил складками, и только тогда снова сел на стул рядом. Рана заживала именно так, как должна заживать у молодой и здоровой девушки.

— Пульс хороший, — повторил я скорее для родителей. — Температура небольшая, живот мягкий, вздутия не наблюдаю. Послеоперационная рана чистая, заживает без осложнений.

— Значит, всё хорошо? — Маргарита Владимировна подалась вперёд, и на этот раз Демьян Афанасьевич не стал её держать.

А Мария заулыбалась.

— Всё хорошо, — кивнул я. — Но не идеально.

Мария насторожилась. Улыбка чуть померкла, а в глазах мелькнула тревога.

— А что не так, Григорий Романович?

— Ничего страшного, — поспешил я успокоить её. — Просто вы слишком торопитесь.

Я уже знал, о чём она думает. Она сидела в кресле не потому, что ей было тяжело вставать, а потому, что ей не терпелось вернуться в танцевальный зал. Это читалось в ней безошибочно — в том, как она то и дело поглядывала в сторону двери, как подбирала под пледом ноги, будто готовилась в любой момент вскочить.

Думаю, после осмотра она уже хотела мчать в свою студию и выделывать кульбиты.

— Григорий Романович, — начала она, — я уже почти не чувствую боли. Я могу ходить, могу стоять. Мне кажется, я могу…

— Танцевать? — я поднял бровь.

Она кивнула.

— Нет, — отрезал я.

— Но…

— Мария Демьяновна, я сейчас скажу чуть строже. Вы перенесли тяжёлую операцию. Аппендицит был запущен, отросток находился не там, где обычно, и уже начал гнить. Мы удалили его в последний момент, и если бы я приехал на день позже, разговаривал бы сейчас не с вами, а с вашим отцом — о похоронах.

Мария сглотнула. Маргарита Владимировна ахнула и прижала платок к губам. Демьян Афанасьевич сжал челюсти так, что желваки заиграли на скулах, но не сказал ни слова. Он понял, что я специально задействовал воображение девушки, чтобы она прониклась указаниями лекаря.

— Поэтому месяц без нагрузок, — продолжил я, не смягчая тона. — Никаких прыжков, растяжек и вращений. Особенно вращений.

— Но я не могу просто сидеть! — в отчаянии воскликнула Мария.

Она подобралась на локтях, поджав губы от резкой боли, и присела на кровати.

— И не надо, — улыбнулся я и заговорил мягче. — Я вам не запрещаю двигаться, только перенапрягаться. Прогулки на свежем воздухе — обязательно. Дыхательная гимнастика, лёгкие наклоны, но без резких движений. Всё выполнять плавно и медленно. Как будто вы не танцуете, а разговариваете с собственным телом, понимаете? Оно вам потом спасибо скажет.

Мария слушала, нахмурившись, и я видел, как в ней борются желание поспорить и понимание, что я прав. Потом она вздохнула и кивнула — сдалась.

— Хорошо, Григорий Романович. Я поняла.

— Вот и умница.

Я поднялся и повернулся к родителям.

— В целом, она восстанавливается быстрее, чем я ожидал. Но месяц покоя — это минимум. Никаких исключений, никаких поблажек. Даже если она будет умолять.

— Не будет, — твёрдо сказал Демьян Афанасьевич и посмотрел на дочь. — Правда, Маша?

Мария вздохнула и по-детски закатила глаза.

— Правда, папенька.

Демьян Афанасьевич нахмурился, переминулся с носков на пятки и тихо добавил:

— Танцевальный зал, пожалуй, закрою на ключ.

━─━────༺༻─────━─

Из комнаты мы вышли вдвоём с Демьяном Афанасьевичем. Маргарита Владимировна осталась с дочерью.

Демьян Афанасьевич провёл меня в свой кабинет, закрыл дверь и полез в ящик стола, откуда достал тонкую пачку ассигнаций.

— Вот, — он сунул их мне. — За заботы.

Пятьдесят рублей для Анисимова — это мелочь, но для меня вполне прилично. Особенно сейчас, когда мне предстояло здорово потратиться.

Я вспомнил о Емельяне и его словах насчёт Контура души. Он уверил меня, что аппарат для проверки Источника можно закончить, если найти кристаллы.

Но теперь придётся раздобыть не только небесно-синие кристаллы с серебристой искрой, которые задействуют электричество и нужны для ЭКГ. Контур сердца уже разработан, нужно лишь раздобыть всё необходимое.

С Контуром души всё сложнее. Нужны некоторые детали, чтобы переиначить принцип работы на улавливание сигналов магии, а не электрических импульсов. Но самое главное, для этого нужны другие кристаллы.

Необходимые кристаллы можно найти в ближайшем рудодобывающем посёлке — Шахтёрске. У Емельяна остались знакомые, с которыми он имел дело в прошлый раз. Но для поездки всё равно нужны деньги и время.

Обнаружив, что стою с деньгами в руке, я наконец кивнул и убрал деньги в кошелёк.

— Благодарю.

Демьян Афанасьевич посмотрел на меня внимательно, чуть прищурившись. И в этом взгляде читалось не просто любопытство, а привычка купца видеть недосказанное.

— Что-то вас гложет, Григорий Романович, — произнёс он наконец. — Поделитесь?

Он оказался прав. Раздобыть пару кристаллов — ещё даже не половина работы. Чтобы наладить производство, нужны ресурсы. Много ресурсов, которых у меня сейчас нет. И если я не отыщу какой-нибудь сундук с сокровищами, в ближайшее время таких средств у меня не будет.

Я мог бы заработать эти деньги. Постепенно, шаг за шагом, откладывая с каждого гонорара. Но на это ушли бы годы, а годы — единственное, чего у меня не было. Точнее, были, конечно. Целые десятилетия впереди.

Но Емельян не становился моложе, а его открытие могло спасти сотни жизней уже сегодня, а не через десять лет.

В моём прошлом мире для таких случаев существовали инвесторы. Люди с деньгами, готовые рискнуть ими ради возможной прибыли. Здесь это тоже работало — купцы, меценаты, промышленники умели считать и не боялись вкладываться в новое. Анисимов был одним из них.

Я обернулся.

— Демьян Афанасьевич, — начал я. — У меня есть на примете одно прибыльное и крайне полезное дело. И я хотел бы предложить вам вложиться в него.

Он приподнял бровь, но не удивился. Скорее, ждал чего-то подобного.

— Дело, значит, — улыбнулся он. — Надеюсь, это не ваша целительская клиника, Григорий Романович? Вы, конечно, замечательный лекарь, но на этот счёт у меня свои планы.

Наверняка он имел в виду Петю. Лаборатория под особняком явно появилась не только из отцовской доброты. Это вложение в будущую карьеру сына.

— Нет. Я нашёл человека, — я говорил ровно, не спеша, взвешивая каждое слово. — Его зовут Емельян Корчагин. Он изобретатель, который создал один аппарат и разработал проект второго. Первый — Контур сердца. Он считывает работу сердца и рисует её на бумаге. Можно увидеть то, что не услышит никакой стетоскоп, предупредить недуги, которые проявляются слишком поздно. Инфаркт, аритмия, пороки — всё это можно будет заметить до того, как человек упадёт замертво.

Анисимов слушал. Лицо его не выражало ничего, но глаза загорелись тем самым купеческим огнём, который я уже видел когда-то, когда общался с другими предпринимателями в прошлой жизни.

— Второй проект называется Контур души, — продолжил я. — Он должен работать с Источником. Маги, потерявшие силу, или те, что на грани истощения, — всех их можно будет обследовать без риска и без применения магии, которая может навредить. Только прибор и точные показатели.

— Это… — Анисимов замялся, подбирая слово. — Это звучит слишком хорошо, Григорий Романович. Так не бывает.

— Но это так, — сказал я. — Это не выдумка и не фантазия, а наука, причём прорывная. Предупреждаю, будет непросто, но я готов заняться организацией и распространением Контуров. Я — лекарь, а значит, смогу убедить коллег, что аппараты стоят того, чтобы их приобрести.

Правда, и это будет непросто.

— И сколько вам нужно? — нахмурился Демьян Афанасьевич.

На создание Контура, от первых образцов до рабочего аппарата, у Емельяна ушло около пятисот рублей. Это больше, чем годовой доход среднего рабочего. Емельяну пришлось продать почти всё, что у него было, и всё равно пришлось брать деньги в долг.

Но себестоимость одного аппарата по материалам, без учёта трудозатрат и прочих расходов, составляла около ста рублей.

Пока что. С учётом розничных цен и отсутствия налаженного производства.

Я назвал сумму, предупредил, что подсчёт грубый.

— Покупателями станут больницы и клиники, отдельные состоятельные лекари. Да, это не расходники с копеечной себестоимостью и даже не условный фонендоскоп. Но Контуры по своей значимости не будут уступать целительским артефактам.

Анисимов не согласился сразу, но и не отказал. Он только что дал мне половину стоимости одного аппарата, но речь шла о куда большем.

Он задумался, прошёлся по кабинету, постоял у окна, глядя на фонтан перед домом. Там Мария с Маргаритой Владимировной под присмотром дворецкого Аркадия уже совершали первую осторожную прогулку.

— Покажите рабочий аппарат, — сказал наконец Демьян Афанасьевич. — Образец, который щёлкает, рисует и показывает всё то, что вы мне рассказали. И тогда я дам денег, Григорий Романович. Но не раньше.

Условие было справедливым, и я сам поступил бы так же на его месте.

— Благодарю, — кивнул я.

Мы обменялись рукопожатием. Анисимов крепко сжал мою ладонь и на мгновение задержал взгляд.

— Только учтите, Григорий Романович, — сказал он. — Я не буду ждать вечно. Ваше предложение заманчиво, не скрою, но у меня достаточно забот.

— Сколько времени у меня есть? — спросил я.

Демьян Афанасьевич призадумался.

— Неделя. Потом у меня запланирована длительная командировка, во время которой будет не до новых проектов. Да и после, честно говоря, тоже. Я должен успеть раздать все необходимые поручения, чтобы ваша идея воплотилась в жизнь.

— Понял.

Я вышел из особняка. Улица ещё блестела после недавнего дождя, но серые облака уже рассеялись, и в лицо били лучи солнца.

— Григорий Романович! — помахала мне Мария. — Вы уже уходите?

Она сидела у фонтана и брызгала водой в Аркадия. Тот отвечал улыбкой и специально промахивался в ответ. Он был рад видеть её в здравии.

Я остановился, улыбнулся.

— Да, Мария Демьяновна. Мне пора. Был рад с вами увидеться.

— Я тоже, Григорий Романович, — улыбнулась девушка в ответ. — Но у меня будет просьба, если позволите.

— Всё, что в моих силах.

Мария с улыбкой нахмурила брови и нарочито серьёзным голосом произнесла:

— Не давайте спуску моему братцу. Он очень любит филонить, должна вас предупредить.

— Обязательно, Мария Демьяновна, — посмеялся я. — Обязательно.

На этом я откланялся, вышел за ворота и направился к трамвайной остановке.

Теперь мне нужно попасть в Шахтёрск, чтобы раздобыть кристаллы. А для этого придётся убедить Лазарева, что исчезновение преподавателя на несколько дней — это ничего страшного.

━─━────༺༻─────━─

К кабинету Лазарева я поднимался по широкой лестнице. Вдыхал знакомый запах старого дерева и каменной прохлады, которым здесь, казалось, пропитались сами стены.

Университет жил своей обычной жизнью. Сейчас шли занятия: где-то за дверями гудели голоса студентов, из приоткрытого окна тянуло сыростью и мокрым камнем. А редкие прохожие в светлых мундирах скользили мимо, не задерживаясь.

Я уже почти дошёл до двери ректорского кабинета, когда она отворилась сама и в коридор вышел Черепин.

Он закрыл дверь, сделал пару шагов в мою сторону, но когда увидел меня, вдруг замер на мгновение. Будто наткнулся на невидимую стену.

Скользнул по мне взглядом, и в глазах на мгновение промелькнуло что-то, что тут же исчезло за холодной маской. Он выпрямился, приподнял подбородок и кивнул.

— Григорий Романович.

— Станислав Викторович, — ответил я.

Мы не двигались с места, и в этой короткой паузе было больше напряжения, чем в иной драке. Я видел, как у него играют желваки. Он специально спрятал руки за спину, потому что пальцы сами собой сжимались в кулак.

Помимо этих «мелочей» Черепин казался невозмутимым, как всегда, но я чувствовал, что он был на взводе. И что-то подсказывало: именно я был причиной этого состояния.

Почему? Я не знал. В прошлую нашу встречу он хотел о чём-то со мной поговорить, но до разговора не дошло.

Признаюсь, меня интриговал этот вопрос, но разбираться с ним сейчас я не собирался. Меня ждало другое дело, куда более важное, чем выяснение отношений с заведующим кафедрой.

— Как здоровье баронессы Новицкой? — спросил я, чтобы сменить тему. — Вы ведь её навещаете?

Вопрос почему-то застал его врасплох. Черепин моргнул, на мгновение потеряв свою холодную мину, и мельком глянул на дверь кабинета — будто проверял, не слышит ли кто наш разговор. Это движение было быстрым, почти неуловимым, но я его отметил.

— С Полиной Аркадьевной всё в порядке, — ответил он ровным голосом. — Идёт на поправку. Быстрее, чем предполагали.

— Хорошо, — кивнул я. — Передавайте ей мои наилучшие пожелания, когда увидите снова.

— Передам, — сухо отозвался он. — Счастливого дня, Григорий Романович.

— Взаимно, — кивнул я.

Не добавив больше ни слова, Черепин пошагал прочь по коридору.

Я проводил его взглядом. Странный он всё-таки человек. Чую, разговор с ним когда-нибудь состоится. Но время поджимало, и я отложил этот вопрос на потом.

А затем повернулся к кабинету, постучал и вошёл.

— Иван Николаевич, здравствуйте, — приветствовал я ректора.

Лазарев стоял у окна. Он обернулся и с мимолётным удивлением посмотрел на меня.

— Здравствуйте, Григорий Романович. Это замечательно, что вы пришли. Я как раз хотел с вами поговорить.

Голос Лазарева меня насторожил. Я машинально оглянулся к выходу, будто мог увидеть Черепина. Может быть, я ошибаюсь, но по странной реакции их обоих мне показалось, что они тут обсуждали именно меня.

— Конечно, Иван Николаевич. Я как раз и пришёл за этим — поговорить с вами.

Не знаю, что на уме у Лазарева, но вряд ли мне это понравится. Особенно если это как-то связано с Черепиным.