Глава 16

Я забежал через выломанную дверь и сразу же увидел лежащего на полу избитого человека. Его лицо было всё в крови, один глаз уже заплыл, второй отрешённо смотрел в никуда.

Я с ходу приступил к осмотру, чтобы оказать первую помощь. Первым делом я осмотрелся и быстро проверил квартиру — маленькая каморка, ещё меньше той, в которой жил я. Вещи были разбросаны, но никаких угроз не было видно. А других пострадавших просто негде прятать.

Склонился над пострадавшим, отложил старый добрый саквояж, приложил палец к шее, чтобы прощупать пульс. Он отдавался отчётливо, и это радовало.

Я громко сказал:

— Вы меня слышите? Посмотрите на меня, если можете.

Глаз дёрнулся, реакция есть, и он в сознании.

— Хорошо же тебя отделали… — пробормотал я, проверив уши.

Крови там не было, и ликвореи, то есть вытекания спинномозговой жидкости, тоже не наблюдалось. Пальцами осторожно проверил череп, и с облегчением не обнаружил ни трещин, ни вмятин. Можно сказать, бедолага легко отделался.

Кровь лилась из рассечений на бровях и губах, но следов на теле нет. Значит, его только били, хоть брызги и разлетелись по полу и стенам.

Проверил пульс и давление. Он вот-вот отрубится, но смертельной опасности тут нет. Затем прошёлся по телу, выявил ушибы в области груди, левого плеча и правой ноги, а также несколько рёбер, судя по всему, треснули.

Живот мягкий, без вздутий. Насколько мог, проверил дыхание — без хотя бы стетоскопа это непросто, но никаких лишних шумов не обнаружил. Дышал бедняга ровно, подрагивал от пережитого, но это нормально. И он до сих пор находился в сознании, что вообще хорошо.

Внешне досталось ему здорово, но внутренние повреждения потом нужно проверить досконально.

Я помог ему подняться, осторожно уложил на койку с голым матрасом. Огляделся вокруг и с удивлением обнаружил раскиданные рядом со старой тумбочкой бинты, склянку с йодом и прочее содержимое стандартной аптечки.

Вообще, квартира выглядела опрятно. Конечно, если не считать разбитой полки, которая теперь валялась у входа, треснутого зеркала и разбросанных повсюду вещей. Но это устроили уже мордовороты, а сам квартирант держал своё жилище в порядке. Пыли нет, как и грязи, кроме следов от грязных сапог всё тех же мордоворотов. Такое не скрыть даже погромом.

— Емельян Сергеевич? — обратился я к мужчине.

Тот моргнул глазом и пробормотал с распухшей губой:

— Я.

— Отлично, — я кивнул и пошёл подбирать медикаменты.

Тут даже нашлась Ивовая эссенция — местный алхимический аналог аспирина.

Я дал Емельяну Ивовую эссенцию, и через полчаса он начал приходить в себя. Моргнул одним глазом, попытался сощуриться, но от этого стало ещё больнее. Он хотел приподняться на локте, но пришлось его остановить. Я положил ладонь на плечо и помотал головой.

— Лежите. Вам нельзя вставать.

Он послушался. Губы у него совсем распухли, заплывший глаз уже закрылся, но второй смотрел уже осмысленно.

Среди разбитой посуды нашлась уцелевшая кружка. Я набрал воды из кадки в углу и поднёс её Емельяну. Он сделал несколько мелких глотков, морщась от боли.

— Осторожнее, — предупредил я. — Губа разбита.

Он кивнул, откинулся на матрас и обвёл комнату взглядом. Разбитая полка, разбросанные вещи — Емельян смотрел на всё это без удивления, будто давно привык.

— Соседи здесь вообще есть? — спросил я, кивнув в сторону стены. — Крики, грохот, драка, но никто даже не выглянул.

Емельян слабо усмехнулся, отчего на губе выступила кровь.

— Здесь никто никому не нужен, — сказал он тихо. — Чужие проблемы уж точно… Каждый сам за себя, господин хороший. Так уж повелось.

Я не стал спорить. Похоже, в подобных местах каждый знал своё место и не лез в чужое. Крики за стеной — это обычное дело. Главное, чтобы тебя не коснулось.

Такое я встречал и в прошлой жизни. Даже не в самых бедных районах.

— Кстати, — прохрипел Емельян. — Кто вы?

— Меня зовут Григорий Романович Вересаев, — представился я. — Я лекарь. Мне довелось побывать на одном аукционе, где я приобрёл лот под названием «Таинственная шкатулка».

Емельян медленно повернул голову. В глазах промелькнуло что-то. Похоже на настороженность.

— Я знаю, что она делает, Емельян Сергеевич. Это удивительное изобретение, и оно может здорово помочь людям. Кстати, как вы его назвали? Какой-нибудь «Голос сердца»? — уточнил я.

Настороженность сменилась чем-то иным. Тревожным, но в то же время радостным, будто он наконец-то нашёл человека, который разговаривает на его языке.

— К… Контур сердца, — сглотнул он.

— Хм, а это куда лучше, — улыбнулся я. — Правда, Контур сердца не работает, так что я не смог проверить его на деле. И решил найти того, кто изобрёл это чудо.

Емельян некоторое время смотрел на меня, взвешивал. Затем коротко спросил:

— Зачем?

— Хочу понять, как он работает, — честно сказал я. — Вещь очень полезная, как я уже говорил. И уверен: конструкция явно не окончательная, её можно улучшить. Но самое главное, такой аппарат мог бы пригодиться. И вы могли бы объяснить, как заставить Контур заработать.

Емельян снова замолчал и дышал тяжело, с хрипом. Я видел, что каждое слово даётся ему с трудом, но он держался.

— Он работает, — сказал он наконец, и в слабом голосе звучала гордость. — Они забрали его у меня… но он работает.

Я нахмурился. Наверняка Емельян создал не один вариант аппарата, были и другие.

— Тот, что достался мне, не работает… — Я глянул в сторону саквояжа, где лежал аппарат.

Хотел достать его, показать. Но Емельян настойчиво повторил:

— Он работает, г-сп… дин Вересаев… — голос охрип, резко ослабел, а взгляд замер. — Просто…

Емельян не договорил. Лицо его вдруг побледнело, глаза закатились, и он сгрёб пальцами рубашку на груди. Его мутило — я видел, как дёрнулся кадык, как напряглись мышцы живота.

— Емельян Сергеевич, — я присел рядом, взял его за запястье. Пульс частил, но оставался ровным. — Посмотрите на меня.

Он не смотрел. Глаза закатились, дыхание сбилось. Тошнота, головокружение, слабость — классические признаки сотрясения. Сотрясение я заподозрил ещё при первом осмотре, а теперь симптомы стали явными.

— Так, — сказал я, поднимаясь. — В больницу.

Емельян что-то пробормотал, но разобрать было невозможно. Я подхватил его под руки, помог встать. Он обмяк, повис на мне, ноги почти не держали. Пришлось взять его на плечо.

Емельян был худощавым и лёгким. Навскидку килограмм шестьдесят, но всё равно давался тяжело.

Я подхватил саквояж и вывел его из квартиры. Дверь прикрыл, но вряд ли это поможет спастись от воров, если те захотят поживиться. Но сейчас важнее сохранить самого Емельяна.

Под ногами заскрипели ступени, но я уже не обращал внимания на тяжесть. Больше беспокоился, что Емельяна вело всё сильнее: он вот-вот потеряет сознание.

На улице ливень не прекратился — вода лила сплошной стеной, заливала тротуары, стучала по крышам. Но холодная вода чуть взбодрила побитого гения.

Я глянул в сторону трамвайной остановки, но там никого не было. Экипажа поблизости тоже. Пришлось идти пешком до угла, где обычно стояли извозчики, и наконец-то повезло — один ждал, нахохлившись под дождём.

— В больницу, — бросил я, затаскивая Емельяна в карету. — Быстрее.

Извозчик глянул на нас, на мокрого, окровавленного пассажира, но ничего не сказал. Забрался на повозку, хлестнул лошадей, и экипаж тронулся.

Емельян лежал на сиденье, привалившись к стенке. Глаза были прикрыты, губы шевелились — он что-то бормотал, но я не разбирал слов. Я держал его за запястье, считая пульс. Сто десять. Дыхание поверхностное.

— Потерпите, — сказал я, хотя не был уверен, что он слышит. — Скоро будем на месте.

Через двадцать минут экипаж остановился у больницы при университете. Я расплатился с извозчиком, вытащил Емельяна и потащил к входу. Дежурный фельдшер узнал меня и бросился навстречу.

— Григорий Романович! Что случилось?

— Сотрясение, — коротко бросил я. — Избит, ушибы в области груди, левого плеча и правой ноги, несколько рёбер треснули. Нужна палата, целитель и наблюдение. Кто сейчас дежурный лекарь?

— Добронравов. — Служащий подхватил Емельяна с другой стороны, и вместе мы дотащили его до входа.

Внутри уложили беднягу на скамейку, подвинув других ожидающих пациентов, и служащий убежал.

Через минуту он вернулся с каталкой и двумя санитарами. Емельяна уложили, повезли внутрь. Я шёл следом, вытирая мокрое лицо ладонью.

Что он хотел сказать? Аппарат работает. Просто… что — просто?

Скоро я узнаю. Емельян в безопасности — теперь ему ничего не угрожает. Такие люди должны есть вдоволь, жить в радость и творить на благо людей, а не терпеть избиения от всяких негодяев!

━─━────༺༻─────━─

Емельяна уложили в палате на втором этаже. Добронравов занимался им больше часа — останавливал кровь, залечивал трещины в рёбрах, снимал отёк с заплывшего глаза.

Я хоть и лекарь, но ждал в коридоре, привалившись к стене, и слушал, как за дверью тихо переговариваются целитель и служащий.

Наконец дверь отворилась, и Михаил Иванович вышел, вытирая руки полотенцем. Служащий, мой знакомый Генка Кулак, кивнул в приветствии.

— Ну, ваш найдёныш будет жить, Григорий Романович, — с улыбкой сказал Добронравов. — Сотрясение средней тяжести, но ничего критичного. Рёбра треснули, перелома нет, кровь я остановил, отёк снял. Через пару-тройку дней встанет, а через неделю сможет бегать и прыгать.

— Спасибо, Михаил Иванович, — кивнул я.

— Не стоит, — он передал Генке полотенце и поблагодарил его: — Спасибо.

Генка ещё раз кивнул и ушёл. А Добронравов закинул руки за спину, проводил его взглядом. Затем обернулся ко мне.

— Но у меня к вам вопрос, Григорий Романович. Где вы откопали такого пациента?

Я пожал плечами.

— Так сложились обстоятельства.

— Обстоятельства… — повторил Добронравов, и в его глазах мелькнула усмешка. Он понимал, что я не договариваю, но настаивать не стал. — Ладно, не моё дело. Если понадоблюсь, я в дежурке.

Он похлопал меня по плечу и пошагал по коридору. Я проводил его взглядом, затем толкнул дверь и вошёл в палату.

Емельян не спал. Он лежал на боку, подложив ладонь под щёку, и смотрел в стену. Лицо порозовело, дыхание выровнялось, опухоль спала. Однако взгляд ещё оставался мутным, в нём читались слабость и боль. Силы ещё не вернулись, а такие удары даже после целителя будут напоминать о себе долго.

— Емельян Сергеевич, — позвал я.

Он медленно повернул голову. Увидел меня, и в глазах промелькнуло узнавание.

— Григорий… Романович? — прошептал он разбитыми губами.

Хмурился, верно, с трудом вспоминал моё имя.

— Лежите, — я присел на стул у койки. — Не напрягайтесь.

— Спасибо, — сказал он. — Вы… вы меня вытащили.

— Вытащил, — согласился я. — И хочу задать пару вопросов.

Емельян слабо улыбнулся.

— Про аппарат?

— Про него, — кивнул я. — Вы сказали, он работает. Я верно понимаю: Контур улавливает импульсы сердца и помогает определить его состояние? Позволяет обнаружить скрытые недуги?

Он помолчал, глядя в потолок. Затем сказал:

— Да, вы правы, Григорий Романович. Почти правы… И он работал, уж поверьте. Мне удалось его проверить, прежде чем его у меня забрали.

— Бандиты?

Емельян кивнул.

— Те же, что и сегодня. Двое. Я их запомнил. — Он поморщился. — В прошлый раз они искали деньги, но забрали Контур. Но им было мало, и они потребовали больше. Сегодня пришли снова и ничего ценного не нашли. Откуда? Я и так сводил концы с концами! Тогда они разозлились и… — он не договорил, только поморщился.

Интересно, это опять Крысы? Или люди из банды под их контролем. Расспрашивать у Емельяна не хотелось, чтобы не тревожить его воспоминания. Да и не даст это ничего, я не городской мститель, чтобы вылавливать всяких негодяев.

— Я уж думал, он сгинет, — печально сказал Емельян. — А он, значит, на какой-то аукцион попал?

Я кивнул и полез в саквояж. Достал Таинственную шкатулку, поставил на тумбочку рядом с койкой.

Емельян замер. Потом медленно, с усилием приподнялся на локте. Боль он будто не замечал — глаза загорелись, как у ребёнка, которому вернули любимую игрушку.

— Дай… дайте, — прошептал он.

Я подвинул шкатулку ближе. Емельян притянул её к себе, с нежностью провёл пальцами по стенкам, по прорезям, по рычажку. В тех местах, где виднелись свежие царапины, он задерживал пальцы и недовольно хмурился. Затем открыл крышку, заглянул внутрь, что-то потрогал.

— Живой, — пробормотал он. — Целый. Я думал, разобьют.

Он копался внутри, что-то подкручивал, что-то проверял. Боли Емельян уже не замечал — лицо разгладилось, движения стали точными, уверенными.

Я видел перед собой не избитого человека, а мастера, который снова держит в руках своё творение.

В нём вообще было что-то удивительно светлое. После всего пережитого — ни злобы, ни ожесточения. Даже мне он доверился почти сразу.

— Я нарочно схему испортил, — пробормотал он, не отрываясь от работы. — Когда понял, что заберут. Услышал шаги, ругань, и по-быстрому поменял контакты. Думал, не смогут воспользоваться.

— Они и не смогли, — улыбнулся я. — Они думали, что Шкатулка сводит с ума или читает мысли, если подключить её к голове, но это всё их догадки.

— Дурачьё! — хмыкнул Емельян. — Я сейчас… сейчас всё верну как надо.

Он подцепил ногтем какой-то контакт, повернул, что-то щёлкнуло. Затем замер, нахмурился, заглянул внутрь ещё раз.

И откинулся на подушку.

— Он не работает, — сказал он тихо, глухо.

— Я знаю, — кивнул я. — Поэтому и пришёл.

— Нет, вы не понимаете, — Емельян повернул голову, и в глазах у него стояла настоящая боль, не от побоев. — Я схему вернул. Но он всё равно не работает. Потому что питающие кристаллы, на которые я брал деньги в долг, исчезли. Вместо них — потухшие. И не те, что нужны.

Он ткнул пальцем внутрь шкатулки.

— Вот здесь должны стоять два кристалла. Небесно-синие, с серебристой искрой! Я выписывал руду из Шахтёрска, затем у ювелира заказал огранку, платил вперёд. На это и пришлось брать в долг у этих негодяев! А это… — он подцепил ногтем тусклый серый камень. — Это пустышки, обычная истощившаяся руда. Их где угодно можно купить за копейки.

Я молчал. Вот, значит, как.

— Кристаллы были дорогие? — спросил я.

— Очень, — Емельян прикрыл глаза. — И редкие.

Он замолчал. Я смотрел на потухшие кристаллы, на его избитое лицо и думал о том, что обязан починить аппарат.

— Я раздобуду нужные кристаллы, Емельян Сергеевич. Обещаю, — заявил я. — Вы должны получить причитающуюся награду.

Взгляд Емельяна снова изменился. Глаза заблестели, и по щеке медленно скатилась слеза.

Так много человеку надо — всего лишь признание его заслуг. Его пальцы крепче обхватили корпус Контура.

Некоторое время мы молчали, но затем я решил задержаться и немного поговорить с Емельяном. Наше знакомство прошло не в лучших условиях, а я планировал в дальнейшем плотно с ним сотрудничать.

К тому же мне не хотелось уходить, любопытство грызло изнутри. Было интересно, как именно работает Контур, чем он отличается от аппаратов ЭКГ, знакомых мне по прошлой жизни. И как вообще нищий изобретатель из трущоб придумал такой аппарат? Именно этот вопрос я и задал.

А ответ меня обескуражил.

— У меня был друг, Григорий Романович, — с печальной улыбкой произнёс Емельян. — Он был магом, но однажды отдал слишком много сил, чтобы спасти пациента… Меня. — Он пристально взглянул мне в глаза, и во взгляде таилась глубокая вина. — Он спас меня, господин Вересаев, но сам лишился своего Источника. Я хотел помочь и решил создать Контур души, чтобы улавливать мельчайшие импульсы Источника. Но не успел. Мой друг не выдержал боли и погиб, пытаясь заглушить её всем, чем мог.

История про лекаря, который не выдержал недуга, была мне знакома. Задорин её рассказывал.

Но в рассказе Емельяна меня особенно зацепило другое.

— Контур души? — тихо, с придыханием произнёс я. — И… вам удалось его создать?