Глава 20

Маски я достал из саквояжа ещё на первом этаже. Марлевые повязки, сложенные вдвое, с прослойкой из ваты. Я купил их в Петербурге, в аптеке на Литейном, ещё до отъезда. Тогда, собирая саквояж, я уже знал, что еду к болезни, поражающей лёгкие, и что рано или поздно мне понадобится защита.

Одну повязку я натянул на себя, вторую протянул фельдшеру. Трофим Платонович взял её без удивления, деловито расправил, завязал тесёмки на затылке. Только пальцы у него слегка дрожали, и затянуть узел с первого раза не получилось.

Лицо у него было серое, глаза ввалились, под ними залегли тёмные круги. Он держался прямо, но по тому, как тяжело переставлял ноги, нетрудно было понять, что он на пределе.

Студенты топтались ниже по лестнице. Савелий с Антоном о чём-то перешёптывались, Ксения побледнела, поджала губы и прижалась к стене. Максим держался в стороне ото всех, на нижней ступеньке, а вот Лев, наоборот, выступил вперёд остальных. С таким видом, будто собирался ворваться на хворную вечеринку.

Я остановил его жестом.

— Вы остаётесь здесь, — сказал я.

— Но я могу помочь, — настоял Лев.

— Знаю. Но сейчас вы нужны на первом этаже, где лежат обычные пациенты.

Лев снова попытался что-то сказать, но я перебил:

— Присматривайте за ними и принимайте новых больных. По возможности отправляйте домой с соблюдением постельного режима. Симптомы рудниковой хвори знаете?

Ребята ненадолго замешкались, однако затем закивали.

— Кашель, боль в груди, шум в лёгких, одышка и… — перечислял Арасов.

— Хорошо, — кивнул я, прервав парня. — Если у кого-то проявятся симптомы, держите его подальше от остальных. — Я обернулся к Трофиму. — Есть отдельный кабинет, где можно устроить временный карантин?

Фельдшер нахмурился под маской, будто мысленно переводил мои слова с другого языка. С небольшой задержкой он кивнул:

— Д-да, Григорий Романович. Можно использовать процедурную, только нужно всё необходимое для перевязок и прочего перенести в мой кабинет. Там можно выделить место за кушеткой для процедур.

Я кивнул, снова обернулся к студентам.

— Всё слышали? Тогда принимайтесь за работу.

— А вы? — тоненьким голоском спросила Ксения.

— Я наверх.

Студенты переглянулись. Савелий открыл было рот, но я не дал ему сказать.

— Рудниковая хворь поражает Источник и лёгкие, поэтому вы туда не пойдёте. Не сейчас, по крайней мере. И это не обсуждается.

Я говорил ровно, но так, чтобы не осталось сомнений: это приказ, а не просьба. Ксения кивнула, Лев недовольно поджал губы. А Максим Прашкин молча пошагал вниз исполнять указания. Скоро за ним последовали и остальные.

— Трофим Платонович… — я взглянул на измученного фельдшера, он едва поднимал отяжелевшие веки. — Когда вы спали в последний раз?

Вопрос будто застал его врасплох. Трофим нахмурился, припоминая.

— Вчера удалось пару часиков вздремнуть.

— Понятно, — кивнул я. — Ведите. Покажите мне обстановку и расскажите всё, что нужно. А потом можете отдыхать, я вас подменю.

Взгляд Трофима слегка ожил, словно тусклая лампочка, в которую вдруг подали ток.

Мы прошли через дверь и двинулись по коридору второго этажа. С каждым шагом воздух становился плотнее, тяжелее, пропитываясь кислым запахом пота и застоя. Кашель доносился со всех сторон, из-за каждой двери, с каждой койки, которыми был уставлен коридор.

И не только койки. Тут имелись лежанки, матрасы на полу, деревянные раскладушки. Всё, что можно было приспособить под больничное место, стояло вдоль стен, впритык друг к другу. Между ними едва оставался проход.

Кашляли и стонали мужчины, женщины и дети — на разделение не было времени и места. Кто-то тихо, кто-то надрывно, с хрипом и бульканьем в груди. Некоторые, кому посчастливилось уснуть, просто лежали, отвернувшись к стене.

— Сколько их? — спросил я.

— Восемьдесят три, — ответил Трофим Платонович. — На этом этаже сорок семь, остальные на третьем.

Я молча кивнул. Восемьдесят три человека, и это только те больные хворью, у которых инкубационный период уже прошёл.

И один фельдшер.

— Где служащие и помощники? — спросил я.

— На этом этаже, — мрачно ответил Трофим.

— В депеше было сказано только про рост поражённых хворью и нехватку рук. Про эпидемию ни слова.

Трофим удивился, даже расширил глаза, открыв вздутые капилляры на белках.

— Я отправлял депешу, Григорий Романович! — с отчаянной яростью произнёс он. — Почтарь тоже слёг, и её согласились доставить два немца, братья Шмидты. Они были у нас проездом и… Неужто они меня обманули⁈

Он отшатнулся, плечом наткнулся на стойку двухъярусной кровати.

А у меня ком застрял в горле. Вот как оно получается: из-за пары уродов, которые решили влезть в шкуру немецких баронов, мы потеряли кучу времени.

— Нет, Трофим Платонович, — тихо произнёс я. — Они вас не обманули.

Трофим выдохнул, даже чуть улыбнулся. Из-за усталости он и не понял, о чём именно я говорил, а разбираться сил не осталось. Но пока он окончательно не выдохся, я должен получить как можно больше информации.

— Рассказывайте, — сказал я, шагнув дальше по коридору. — С самого начала.

Мы пошли вдоль коек. Я на ходу смотрел на больных: на их лица, на губы, на то, как они дышат, как держат грудь.

Задерживался возле особо тяжёлых, слушал грудь и тщательнее проверял другие симптомы: покраснение горла, температуру. Затем давал лекарства из саквояжа, чтобы облегчить страдания, но для полноценного лечения требуется куда больше.

Закончив с одним, я ставил карандашом отметку на койко-месте и шёл к следующему. Тяжёлые — «1», средние — «2», лёгкие, у которых только начали проявляться симптомы, — «3».

Трофим Платонович шёл рядом и говорил. Размеренно, без суеты, как человек, привыкший излагать историю болезни:

— Два дня назад у первых гражданских проявились признаки рудниковой хвори, — начал он. — Федька с женой Алёной, они держат хлебобулочную лавку неподалёку. У Алёны лучшие пирожки с капустой из всех, что я… Кхм, — опомнился Трофим. — У них были кашель, одышка, ломота в теле и боль в лёгких.

Мы остановились у койки, на которой лежала молодая женщина. Бледная, с лихорадочным румянцем на щеках, она тяжело дышала, и каждый вдох давался ей с усилием. Я приложил ладонь к её лбу. Жар, под сорок, не меньше. Кожа была сухой и горячей, а под моими пальцами билась жилка на виске.

— Я и не знал, что думать, — продолжал Трофим. — Чуть не отпустил как с обычной простудой, сейчас ведь сезон, и таких случаев много. Но Алёна вдруг раскашлялась с мутной синеватой мокротой.

Синеватая мокрота была признаком хвори, и цвет указывал, что страдает магическая система.

Я наклонился ближе к женщине, взял её за запястье, нащупал пульс. Сто десять, слабого наполнения. Дыхание поверхностное, с фонендоскопом услышал в груди отчётливые хрипы.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Марфа, — прошептала она, не открывая глаз.

Я достал из саквояжа склянку с Ивовой эссенцией, отмерил слабый раствор, приподнял ей голову и влил в рот. Она поморщилась, но проглотила.

— Трофим Платонович, — обернулся я. — Холодная вода, тряпка найдутся?

Он кивнул и пошёл к тумбочке, где стоял таз с водой. Двигался медленно, тяжело, но привычно — явно проделывал это сотни раз и не собирался сдаваться сейчас. Вернулся с мокрой тряпкой, положил её на лоб женщины.

— Продолжайте, — сказал я, шагнув к следующей койке.

— Потом шахтёры начали, — сказал фельдшер, идя рядом. — У тех, кто уже лежал с рудниковой хворью, вдруг жар поднялся. Лихорадка, горло болит, насморк мутный, густой. Слабость такая, что они даже голову поднять не могли. Я сначала подумал, простуда на хворь наложилась. Бывает. Ослабленный организм ведь. Но нет, расползалась именно хворь. И Федька с Алёной были только первыми, сейчас таких около трети. Большинство из семей шахтёров, я постарался укладывать их вместе.

Я кивнул и остановился у койки, на которой как раз лежал шахтёр. Широкоплечий, бородатый, но сейчас он казался выжатым — из-под выреза пропотевшей рубахи резко выступала костлявая ключица, обозначились впадины между рёбрами. Грудь ходила ходуном, он кашлял, прижимая к губам тряпку, которая уже окрасилась в мутный синеватый цвет.

Я присел рядом, взял его за запястье. Пульс частил, кожа была влажной и липкой. Он посмотрел на меня мутными глазами, и в них не было ничего, кроме усталости. Даже кашлял он тихо, медленно.

— Он у меня с первого дня, — тихо сказал Трофим Платонович. — Ещё до того, как гражданские пошли. Состояние всё хуже…

Я кивнул, достал Маковую слезу и Ивовую эссенцию, смешал их в кружке с настойкой полыни и поднёс к губам шахтёра. Он выпил, закашлялся и резко поморщился — смесь горчее самого ядрёного хрена. Но потом дыхание стало чуть ровнее, а на лице разгладились морщины.

Скоро он заснёт, организм хотя бы чуть-чуть восстановится. И, глядишь, начнёт бороться с хворью. Надеюсь, это даст мне время найти лечение.

Мы двинулись по коридору мимо кашляющих больных, уснувших счастливчиков, мимо суровых мужиков со слезами на глазах, притихших женщин, измученных детей.

Я отметил про себя, что нужно заняться организацией размещения. Сейчас всё больше походило на стихийную ночлежку, но это не дело. Духота, помещения не проветриваются, повсюду неразбериха. Обстановка тоже влияет на состояние пациента, а здесь стоит предсмертный дух отчаяния.

— Что дальше? — спросил я фельдшера.

— А дальше всё, — он развёл руками. — Сначала шахтёры, потом их родня и другие гражданские. Потом они повалили ко мне толпами, я не успевал даже нормальный осмотр провести. Вчера объявил карантин и приказал всем сидеть по домам, но они всё равно прибывают…

Он замолчал. Я тоже молчал, глядя на следующего пациента.

Девочка лет семи, не больше. Пшеничные волосы, мокрые от пота, прилипли к лицу. Она лежала на боку, прижав колени к груди, а в руках сжимала плюшевого зайца. Бедняжка почти непрерывно кашляла, шмыгала сопливым носом и по щекам текли слёзы.

Я присел рядом. Ладошка была горячей и влажной, пульс частый, но ровный. Я послушал её через фонендоскоп. В лёгких жёсткое дыхание, хрипы, но без бульканья.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Нас… тя, — прошептала она устало.

— Настя, я сейчас дам тебе лекарство, — улыбнулся я. — Оно сладкое и вкусное. Ты любишь сладкое?

Она кивнула. Я достал склянку с Малиновой Липой, детским алхимическим средством, которое прикупил на случай, если придётся иметь дело с детьми.

Отмерил дозу, поднёс к её губам. Девочка сделала глоток, потом ещё один. Затем перестала дёргаться от позывов кашля и слабо улыбнулась.

Малиновая Липа была вкусной, сладкой, и это было первое хорошее, что случилось с Настей за последние дни. А ещё Липа не обладала противовоспалительным эффектом как Ивовая эссенция и поэтому была безопасна для детей. Иначе был высокий риск повреждения митохондрий.

— Вот и умница, — подмигнул я.

Поднялся и пошёл дальше. Трофим Платонович следовал за мной.

— Помимо хвори, — сказал я, не оборачиваясь, — у них у всех признаки инфекции. Жар, лихорадка, боли в горле, насморк. Это не просто рудниковая хворь, которая вдруг начала передаваться воздушно-капельным путём.

— Точно, — кивнул фельдшер. — Шахтёры с хворью часто болеют гриппом или туберкулёзом, уж мне ли не знать. И заражали других. Но хворь никогда не была источником заразы, сама по себе она не передавалась другим.

— Значит, зараза не просто настигла ослабленных хворью, а объединилась с ней, — сделал я вывод. — Трофим Платонович, есть идеи, что именно…

Тут я остановился, потому что шаги фельдшера затихли.

Обернулся.

Трофим Платонович стоял посреди коридора, и лицо у него было бледнее, чем у любого из больных. Он кашлянул раз, затем снова, и куда сильнее, надрывно. Он скрутился от приступа кашля, пошатнулся в сторону, облокотившись о тумбочку. Тазик с водой грохнулся на пол, вода расплескалась по полу.

Я ринулся в его сторону, подхватил за плечи и аккуратно усадил на пол.

Наконец успокоившись, Трофим тяжело вздохнул и откинулся спиной на тумбочку.

Маска слетела с его левого уха, и на открывшейся внутренней стороне блеснула синевато-пыльная жидкость. Несколько капель слабо сияли в полумраке коридора.

━─━────༺༻────━─━

Трофима Платоновича я уложил в кладовке. Тесное помещение, зато с небольшим окошком почти под самым потолком, через которое тянуло свежим воздухом.

С широкого тяжёлого комода я убрал всякую бытовую утварь — вёдра, метёлки и прочий скарб. А на освободившееся место накинул тонкий потрёпанный матрас, который нашёлся у сторожа Варфоломеича. Получилась вполне себе сносная койка.

Трофиму я дал выпить раствор Ивовой эссенции, и он быстро заснул, не понадобилась даже Маковая слеза или другое успокоительное. Думаю, после такого лекарского марафона он проспит часов двенадцать, не меньше.

А я отправился к студентам. Они уже закончили знакомство с первым этажом и пациентами стационара. Даже успели принять нескольких страждущих, которые с утреца пораньше прибыли в фельдшерский пункт. Двоих с подозрением на рудниковую хворь, как я и наказывал, оставили в процедурной.

Первым делом я проверил именно их. Двое пациентов — молодая женщина и мужчина лет сорока — оказались работниками прачечной, дочерью и отцом. По всем признакам у них была обычная простуда.

Конечно, в текущей ситуации исключать рудниковую заразу было нельзя. Но я не мог рисковать их здоровьем и отправлять в инфекционное отделение на втором этаже. Как не мог рисковать здоровьем пациентов с первого этажа, если вдруг проявится хворь. Поэтому дал противовоспалительные настои и отправил домой, наказав не вылезать на улицу до полного выздоровления.

Конечно, они бы меня не послушались. Поэтому пришлось добавить, что сейчас по улицам витает опасная зараза, и если они с ослабленным организмом решат погеройствовать и переносить болезнь на ногах, их ждёт неминуемая гибель.

Страх в их глазах подсказал, что мои аргументы были приняты к сведению. Их даже не смутил дополнительный наказ регулярно проветривать своё жильё. А то ещё запрутся на все засовы и устроят духоту…

Конечно, это не совсем правильно — так стращать мирных граждан. Однако сейчас мне нужно как можно сильнее купировать распространение заразы. Даже с этим обманом всё походило на таскание воды в дырявых вёдрах, хотя правда могла начать панику в посёлке.

Последнее допускать никак нельзя. Пока рудниковая зараза находится только в Шахтёрске, и с ней ещё можно справиться. А если она пойдёт дальше, то совсем беда.

Сейчас мне нужно время. Время — это самое ценное, что я могу получить, чтобы разобраться с истоками болезни и придумать решение.

После процедурной я собрал студентов в кабинете фельдшера и объяснял тяжёлое положение, в котором мы оказались. Без лжи и недомолвок, только сухие факты. С ними и придётся работать.

За окном уже светало. Дело клонилось к обеду, и в свете пасмурного солнца туман сменился смогом. На улице немного оживились: мелькали редкие повозки, люди выходили из домов, чтобы отправиться на работу.

Картинка казалась безмятежной, будничной и оттого ещё более жуткой. Все они находились в опасности, но либо не подозревали об этом, либо относились к этому слишком легкомысленно.

Кстати, о легкомысленности.

— Савелий, — окликнул я парня.

Он как раз залипал в окно и взглядом провожал женщину, которая прошла мимо по дороге.

— Г-григорий Романович? — Савелий стушевался.

— Что я только что сказал?

— Как бы… — почесал он затылок.

И вместо него ответил Антон:

— Вы сказали быть крайне осторожными при работе с пациентами. Маски носить всегда, менять каждые два часа и…

— А вы разве Савелий? — прервал я его.

— Простите, — сказал Антон и замолк.

— Господа студенты, — я строгим взглядом обвёл каждого из них. — Мы с вами сейчас не обсуждаем поэзию. И не вспоминаем театральную постановку, которую недавно посмотрели. Я даю вам конкретные задачи и ещё раз подчёркиваю: ваша практика обернулась настоящим, реальным испытанием. Здесь не до шуток, на кону стоят жизни людей. И ваши в том числе, если вы ещё не поняли.

Мой взгляд остановился на Савелии. Тот нервно сглотнул и кивнул:

— Простите, Григорий Романович, больше не повторится.

Я помотал головой и продолжил ликбез.

— На весь фельдшерский пункт мы теперь единственные действующие лекари. И вы тоже лекари, ребята. Забудьте про дипломы и незавершённую учёбу. — Они все вместе посмотрели на меня по-иному, будто что-то щёлкнуло в головах. — Вас привезли сюда, чтобы проверить. Но не думайте об оценках. Когда выберемся отсюда, — я чуть не сказал «если», но вовремя поправился, — они вам покажутся детской забавой.

Реакция у ребят была разная. Ксения сидела с руками на коленях, вся бледная. Она неотрывно смотрела на меня своими яркими зелёными глазами, словно хотела заворожить, но заворожилась сама.

Савелий наконец-то принял серьёзный вид, но губа то и дело дёргалась в ухмылку. Кажется, он воспринимал всё как весёлое приключение, а не борьбу со смертью.

Антон слушал внимательно, в его взгляде было куда больше вовлечённости и понимания, чем у остальных.

Максим не выказывал никаких эмоций. Он сидел с коробкой, куда они положили выданные мною маски. Взгляд как бы был направлен в мою сторону, но не в глаза, а в область груди.

— Максим, — обратился я к нему.

— Да, Григорий Романович? — ответил он ровно.

— Сколько масок осталось нетронутыми?

Вопрос удивил остальных, но Максима не смутил нисколько, и он ответил сразу:

— Сорок семь.

— На первое время хватит, — кивнул я. — Возьмите каждый по пять штук, держите в сумках, в чистоте. Не забывайте менять. Грязные складывайте в одно место, возможно, придётся кипятить и использовать по новой.

Максим молча взял свой запас и передал коробку Ксении. Та задержала на ней взгляд и только затем отсчитала себе пять штук.

Наконец коробка дошла до Льва. Он не спешил забирать свою порцию масок, а торопливо спросил:

— Когда мы приступим к делу?

С виду Арасов был полон решимости. Серьёзный взгляд, сдвинутые брови.

Но губы он поджал так, чтобы не проскочила дрожь, а пальцы, сжимающие коробку, уже побелели от усилия.

— Когда я скажу это сделать, — строго ответил я.

Лев глянул на маски, быстро, не считая, выхватил несколько штук и поставил коробку на стол.

Я выдержал паузу.

Стало окончательно понятно, что случайных людей здесь нет, и каждый из них провалил экзамен не просто так.

Придётся обучать их попутно борьбе с эпидемией.

— Ксения, — сказал я.

Девушка глянула на меня, словно ожидая приговора.

— Останетесь дежурить в приёмном отделении. Продолжайте работать, но помните, что сейчас вы одна.

Ксения кивнула, и наконец-то кровь прильнула к её лицу.

— Лев, Савелий.

Парни навострились.

— Мы с вами займёмся организацией пространства. Сейчас больные на верхних этажах лежат будто на свалке, и это нужно исправить. Придётся поработать руками.

— Как скажете, Григорий Романович! — заулыбался Савелий.

Лев молча кивнул и тихо выдохнул. Напряжение в его взгляде сменилось облегчением.

— Антон, Максим. — Парни молча посмотрели на меня. — Вы будете наблюдать за пациентами верхних этажей, они отмечены номерами по степени тяжести. Один смотрит за «первыми», второй за номерами «2» и «3». Меняетесь каждые полчаса. Задание понятно?

Парни спокойно кивнули, будто им предстояла скучная рутина с бумажками.

— Тогда на склад за наборами, и принимаемся за работу, — кивнул я.

И мы наконец принялись за рудниковую заразу. Придётся сражаться лоб в лоб.

Первые часы будут самыми тяжёлыми и покажут, чего каждый из этих должников стоит на самом деле.