глава 21

Марк

Три дня. Семьдесят два часа, которые я проживаю в странном, раздвоенном состоянии. Одна часть моего мозга, вышколенная и холодная, методично реализует план. Другая — изнывает от одного и того же навязчивого воспоминания: Алиса, прижатая к стене, её испуганные, но полные ответного огня глаза, и вкус её губ — не сравнимый ни с чьим другим, тот самый, который я готов пить взахлёб, не отрываясь и не останавливаясь.

Чёрт возьми. Я позволяю эмоциям взять верх. Этот поцелуй — не контролируемый жест, а взрыв, сносящий часть защитных укреплений, что я годами выстраиваю вокруг себя. И теперь, сидя в своём кабинете компании её отца, я не могу избавиться от её образа. Он встаёт передо мной, когда я пытаюсь вникнуть в отчёт по логистике, заслоняя собой колонки цифр. Она повсюду.

И хуже всего — эта грызущая неизвестность. Что она делает после моего ухода? Не просто так она спросила меня о том, кто она в моей игре. Алиса что-то чувствует, возможно, она даже не понимает что, но явно ей неспокойно. Мысль о том, что эта будоражащая мою кровь блондинка начнёт копаться в моём прошлом, — отдельная пытка.

Нет. Я не могу ждать. Не могу позволить ей раскапывать правду раньше времени. Правду, которая убивает всё это хрупкое и безумное, что зарождается между нами. Нужно действовать. Быстрее. И для этого нужно убирать с дороги самых проницательных.

Лариса Викторовна. Не Иван Иваныч с его примитивной неприязнью ко мне, как к выскочке. А именно кадровичка, с её ледяным, аналитическим умом, чувствующая фальшь в моей истории с самого начала. Её надо нейтрализовать. Временно, но эффективно.

План рождается грязный, но безошибочный. Я знаю о её старых, не до конца закрытых схемах по «оптимизации» налогов для любимого племянника. Небольшие, но вопиющие нарушения. Я аккуратно, словно сапёр, обезвреживающий мину, извлекаю эти данные из архивов и подбрасываю их в отчёт для службы безопасности, маскируя под случайную находку в ходе общего аудита. Я не нападаю. Я просто приоткрываю дверь в клетку с тиграми, зная, что они сами разрывают добычу.

Реакция не заставляет себя ждать. Уже сегодня утром Ларису Викторовну вызывают к генеральному. Через час по офису ползёт шепоток: «Эйчаршу на ковёр вызвали», «Проверку инициировали». Я наблюдаю за этим, сохраняя маску профессионального безразличия, но внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Да, это грязно. Но в моей войне все средства хороши. Особенно когда на кону — не просто деньги или карьера. А возможность доказать, что мой отец, простой мастер с текстильной фабрики в Иваново, не виноват в том чудовищном пожаре. Что это Александр Ярославцев и его партнёры подстроили всё, чтобы скрыть свои хищения и получить страховку, плевав на жизни ночной смены.

Вечером, когда офис окончательно пустеет, вибрирует мой «запасной» телефон. Всего два слова: «Скамейка. Сокольники».

Парк. Глушь. Старая, как мир, конспирация. Раздражение, острое и едкое, подкатывает к горлу. Опять эти театральные шпионские игры. Но спорить с ней бессмысленно, перестраховка во всём.

Я приезжаю первым. Стою, курю, глядя на багровый шар заходящего солнца. От сигареты тошнит, но я продолжаю затягиваться, пока лёгкие не начинают гореть, пытаясь этим физическим жжением заглушить внутреннее. Наконец, подходит она. Всегда в одном и том же потрёпанном плаще, с тёмным платком, наглухо скрывающим лицо. Ирина. Моя связь с прошлым. С правдой. Сестра моего отца, моя тётя, которая поднимала меня после той самой ночи и которая теперь готова на всё, чтобы очистить честь нашей фамилии.

— Какие новости? — её голос глухой, без эмоций, будто выдавленный из ржавого механизма.

— Кадровичку отстраняют от работы с документами и персоналом. Временно, но это даёт нам неделю, может, чуть больше. Пока они разбираются с её махинациями, у нас есть доступ. Достаточно, чтобы подменить документы в том контейнере.

— Время? — она коротко, безрадостно хмыкает. — У нас его нет, Ибрагим. Контейнер с архивными документами завода ждёт погрузки. Ты что, забываешь, ради чего всё это затеваешь? Те самые доказательства, что доказывают невиновность твоего отца и снимают с него клеймо поджигателя?

Её слова, как удар хлыстом. «Ибрагим». Имя, которое я похоронил пятнадцать лет назад вместе со своей семьёй. Имя того мальчика, который умирал в том аду, но волшебным образом выжил, вырос и теперь готов отомстить за всех.

— Я ничего не забываю, — рычу я, с силой отшвыривая окурок в сторону урны, искры разлетаются по промёрзшей земле.

— Тогда хватит тянуть! — в её голосе прорывается нервное, живое напряжение, она делает шаг ко мне, и в её глазах, мелькнувших из-под платка, я вижу не злость, а страх, страх, что я сорвусь, брошу, не дойду до конца. — Хватит этих опасных игр с дочкой Ярославцева! Она просто инструмент. Брось. Сконцентрируйся на важном!

Я замираю. Кровь стучит в висках тяжёлыми ударами. Она знает. Конечно, знает. За мной всегда следят.

— Это не твоё дело, — говорю я тихо, но так, чтобы каждый звук отточен и опасен, как лезвие.

— Это становится моим делом, когда ты начинаешь терять хладнокровие! — она шипит, вновь закрывая лицо платком. — Помни, ради чего ты всё это начинаешь. Помни свой долг. Ради моей сестры, ради Сарочки, ради твоего же отца и других, попавших под раздачу.

«Сара».

Имя больно отзывается в самой глубине души, в том месте, которое никогда не заживает. Моя младшая сестрёнка. Непоседливая, умная, с веснушками на курносом носе и парой смешных рыжих косичек. Она пошла с родителями на завод, потому что не хотела оставаться со мной дома, хотела быть с мамой... а осталась в том проклятом цеху навсегда. А Ярославцев и его приспешники отключили пожарную сигнализацию и заблокировали запасные выходы для «экономии».

— Я помню, — выдыхаю я, глядя куда-то поверх её головы, в наступающие сумерки. Голос срывается, выдавая всю накопленную усталость. — Каждый день помню её смех. И то, как она кричала в телефон, когда огонь отрезал ей выход... перед тем, как связь прервалась.

— Тогда соберись, Ибрагим! — её голос дрожит. — Чувства к дочери одного из убийц нашей семьи — это не просто слабость. Это предательство. Предательство памяти Сары. Предательство памяти твоих родителей. И моих надежд.

Она резко разворачивается и уходит, растворяясь в сгущающихся сумерках так же бесшумно, как и появляется.

Я остаюсь один. Слова Ирины, тяжёлые и неумолимые, как надгробные плиты, бьются в висках, смешиваясь с пьянящим, живым образом Алисы.

Я где-то посередине. Зажатый между прошлым, которое не отпускает, и настоящим, которое внезапно, против всякой воли, становится единственным, что имеет цвет, вкус и смысл, к чему тянет, и отчего хочется отбросить груз ушедшего и начать всё заново.

Я с силой закуриваю новую сигарету. Рука на этот раз откровенно дрожит. Едкий дым щиплет глаза, но не может заглушить ни вкус её губ, ни жгучую, старую как мир, боль от незаживающей раны, которую оставила после себя Сара.