Глава 28

Роман Андреевич заходит в аудиторию со звонком. Окидываю его быстрым взглядом и на всякий случай опускаю глаза. Странное ощущение, словно теперь между нами есть тайна, о которой не стоит знать остальным. И пускай мы всего лишь провели вместе выходные потому, что так сложились обстоятельства, мне кажется, мы словно сблизились, что ли.

Не могу удержаться, то и дело смотрю на мужчину, пока он читает лекцию, пытаюсь поймать его взгляд, но он не обращает на меня внимания от слова совсем. Под конец пары я уже не пытаюсь маскироваться, Роман Андреевич действительно ни разу не взглянул в мою сторону. Когда звенит звонок, все начинают собираться, а Гордеев утыкается в свой телефон. Я немного топчусь на месте, тяня время. Сама не знаю, зачем. Но когда почти все покидают аудиторию, собираю вещи и, закинув рюкзак на спину, прихрамывая, иду прочь. Не знаю, правда ли он меня не замечает или только делает вид, но глаз от телефона так и не поднимает.

Прохожу мимо и только за дверью понимаю, насколько я растеряна от такого поведения. Если честно, думала, он попросит меня задержаться, спросит о ноге… С чего я так решила, непонятно. Видимо, его вчерашняя забота поселила во мне ложные мысли.

В любом случае не стоит стоять под дверями, как бедная родственница. Я быстро, насколько это возможно, двигаю в сторону другой аудитории.

Остаток дня проходит в подвешенном состоянии. Я злюсь и не могу эту злость погасить. Конечно, Гордеев ничего мне не должен, но такой игнор – это как-то слишком. Нет, меня не должно это задевать, если я что-то себе придумала на его счет – это ведь только мои проблемы, так ведь? А то, что я напридумывала – это факт. Но тогда почему меня так раздражает его равнодушие?

На работе погружаюсь в дела, чтобы отвлечься от мыслей о Гордееве. Заказываю рекламу, обговариваю доставку материалов. Плюс завтра у нас сдача заказа, все готово, осталась мелочевка. Сдадим, и можно будет заниматься Гордеевыми. Так как для Марины материалы были заказаны раньше, то первой будет ее комната. Хмурясь, гоню лишние мысли, которые сразу начинают лезть в голову. Не буду я ни о ком больше думать. У меня своих дел полно.

Дома, поев, сразу сажусь за заказной диплом, им и занимаюсь до самой ночи. И уже лежа в кровати, привычно смотрю в темный потолок, понимая, что дневные дела все равно не утомляют настолько, чтобы уснуть без задних ног.

Последнее время такой график – когда у меня мало времени на мысли и много дел – казался мне очень удобным. Он позволял отвлекаться от произошедшего, погрузившись в работу. Но сейчас внутри какое-то странное ощущение. Мне хочется жить… То есть не просто существовать изо дня в день, а снова чувствовать.

Когда мама умерла, я заперла эмоции внутри, отгородилась от мира и людей маской. Я лишилась единственного близкого мне человека, осталась совсем одна. И мне было так страшно, что спрятаться в скорлупу казалось самым разумным в тот момент.

Я ходила, что-то делала, с кем-то общалась, но все это было в состоянии прострации. И только порой накатывала мысль, прибивая разом все эмоции: мамы больше нет, нет! Наступало отупение, словно я вдруг потерялась, я смотрела по сторонам и не понимала, где нахожусь и что делаю. И гнала эту мысль прочь, чтобы потом она вернулась опять неожиданно.

Хуже всего было ночью. Мне становилось так страшно, что в груди начинало болеть. Я лежала вот так же в кровати, нет, не лежала, скорее, металась, и в голове, и в сердце был полный раздрай, и темные мысли лезли изнутри и снаружи, из темных углов комнаты. И тогда начинало казаться, что самое страшное еще впереди, что случится еще что-то, а потом еще что-то, и конца этому не будет. Что началась черная полоса. Что жизнь в принципе не такая уж и радостная штука, она полна страданий и боли, через которые человек бредет, пока наконец не находит успокоение в смерти. И накатывало отчаяние, хотелось тоже умереть, успокоиться, потому что вместить все творящееся не хватало сил. И я даже верила порой, что так и будет, что я скоро умру, и все кончится.

А потом утихло само собой. Растворилось в однообразии проходящих дней, в которые ничего, совсем ничего не случалось. И это ничего казалось счастьем.

Тогда. А вот теперь во мне словно что-то проснулось, потому что хотелось жить.

И причиной тому был, как ни горько это признавать, Гордеев Роман Андреевич.

Горько – потому что совершенно очевидно, что между нами ничего не может быть.

Утром встаю со смешанными чувствами. С одной стороны желание жить, которое я вчера в себе обнаружила, никуда не делось, с другой, настроение так себе. Открываю шкаф и тянусь к привычной одежде, но рука зависает в воздухе. Немного покусав нижнюю губу в задумчивости, вытаскиваю джинсовый сарафан с юбкой, он короткий, но я решаю все равно его надеть.

А еще нахожу черные чулки, кофту беру ту самую, что досталась от Марины. Когда оглядываю себя в зеркало, приходит сомнение: не слишком ли это откровенно? Но потом машу рукой и, пока не передумала, быстро покидаю дом.

В институте на меня нападает робость, потому что образ для меня непривычный и, кажется, все обращают внимание, особенно у нас на факультете. На большой перемене спускаюсь вниз, у нас есть общая столовая и отдельно небольшое кафе, там дороже, но народу меньше, соответственно, нет очередей. Взяв себе пару пирожков и стаканчик чая, возвращаюсь наверх, потому что свободных столиков тут тоже нет. Успеваю съесть пирожок и выпить половину чая, еще поднимаясь. Расправившись до конца на этаже, иду в сторону аудитории, где у нас занятие и вдруг натыкаюсь на Диму. За эту неделю я больше его не видела, потому сейчас теряюсь, останавливаясь. Дима окидывает меня удивленным взглядом, даже брови вздергивает. Так, надо запомнить: он здесь по вторникам, лучше в этот день сидеть в кабинете и никуда не ходить.

За это время Дима подходит почти вплотную, я делаю шаг назад, но он хватает меня за руку.

– Аля, подожди, – говорит, когда пытаюсь вырваться. Быстро осмотревшись, все-таки сдаюсь, прислоняясь к стене. Слишком много народу. Ни к чему привлекать внимание руганью.

– Что тебе? – складываю на груди руки.

– Давай поговорим, а? Ты меня занесла в черный список, не отвечаешь.

– О чем говорить, Дим? – хмурюсь я. – Мы все выяснили еще несколько месяцев назад. Расстались. Кстати, ты в курсе, что твоя сестра рассказывает своим подружкам, что мы с тобой встречались? Поговори с ней, ни к чему эти слухи.

Теперь хмурится Дима.

– Я поговорю, Аль, давай сегодня после пары встретимся, у тебя же последняя сейчас? – на мой протестующий взгляд добавляет: – Пожалуйста. Для меня это очень важно.

Вздыхаю, качнув головой. Лучше, кажется, поговорить, чтобы разрубить этот узел раз и навсегда.

– Хорошо, давай после пары здесь.

– Спасибо, Аль.

Кивнув, быстро ухожу, гадая, что ему от меня вообще надо.

Как оказывается, ничего хорошего. Потому что когда после пары мы с Димой встречаемся и идем через заднюю лестницу вниз, он в первом же пролете тормозит, беря меня за руку.

– Ты чего? – поворачиваюсь непонимающе.

А он вдруг притягивает меня к себе и целует. Я так теряюсь, что несколько секунд стою, не двигаясь. Не отвечаю, но и не отталкиваю сразу. Когда наконец перестаю обалдевать, резко отстраняюсь, но не успеваю ничего сказать, потому что, подняв взгляд, вижу пролетом выше Гордеева.