Глава 23
Искра, вторая, третья…
Голову нещадно ломит.
Открыть глаза не удается – на веках будто лежат пудовые гири, ресницы склеены суперклеем…
Вокруг одна лишь чернота.
И только впереди – искра…вторая…третья…
Мозг работает вяло, медленно.
Я с трудом понимаю, где нахожусь.
Вне времени и пространства.
Только снаружи что— то происходит – иногда тело трясет, иногда кажется, будто оно поднимается вверх. Будто его поднимают и опускают, поднимают, перекладывают, опускают. Снова и снова.
Плевать…
С трудом, но я вспоминаю, что со мной произошло. Осознание открывается небольшими кусочками, чтобы сложиться в неприятный и страшный паззл – на моей собственной свадьбе случилось страшное горе. Но какое? Ничего не понимаю…
Свадебное платье, гости, фотограф, цветы, странный звук, автоматы, стрельба, алые всплески крови на белом платье…
Голова ужасно трещит, боль пульсирует вспышками, которые перекликаются искрами впереди – одна, вторая, третья…
Вдруг чернота рассасывается – прямо перед моими глазами раскрывается черная пелена и увеличивается, растет в размерах белый шар. Звуков и запахов нет, хотя очень похоже на прибытие поезда в подземелье метро.
Спустя время я вижу это – буквально передо мной вытягивается белый коридор. Так вот, оказывается, как выглядит смерть…
Я пытаюсь сделать шаг к нему из темноты, но меня что— то не пускает – будто ноги приросли, прилипли к этой вездесущей тьме. Выходит, этот коридор на небо – не для меня? Как же так…а для кого?
И вдруг понимание простреливает меня с макушки до пяток. Потому что вижу: к белому коридору приближается темная фигура маленького, не больше пяти лет, ребенка. Это мальчик. Он такой маленький, что сердце екает, руки тянутся вперед, чтобы обезопасить, спасти, защитить. Губы замирают в немом крике. Тоска, страшная, жуткая тоска сдавливает могильной плитой грудь, и я не могу произнести ни слова, сделать шаг в его сторону.
«Постой! Малыш, постой, не ходи, останься со мной! Я позабочусь о тебе, сынок! Не оставляй меня одну! Мой хороший! Что же я наделала…» — но все эти крики не могут вырваться, потревожить эту вселенскую черноту и тишину…
Мой маленький сынок, мой сладкий малыш, о котором я грезила, думала, мысленно заботилась, медленным шагом приближался к этому яркому, слепящему холодным светом коридору.
Нет, нет, стой!
Лучше я!
Лучше я уйду!
Возьмите меня!
Хочу, чтобы он жил!
Пусть он живет, мой маленький, мой родной, мой сладкий!
Сокровище мое, душа моя!
Сердце не билось – гонгом раздавалось в грудной клетке, дрожало в солнечном сплетении. Спазмы сдавили глотку, тело трясло от рыданий, горючие слезы потоком текли по лицу, лишая зрения, туманя видение…но я не могла и шага сделать в его сторону.
Маленькая, ломкая, такая искренне— хрупкая фигурка моего мальчика отдалялась от меня, уходила по коридору, туда, откуда нет возврата.
И я никак не могла этому противостоять, помешать…
Господи прости…
Миг…
Одно мгновение…
Он повернулся вполоборота, глянул на меня. Я не могла разглядеть ни одной черты его лица – свет, направленный прямо на меня, слепил, но я знала, что он также красив, также силен, так же храбр, как его отец, и очень, очень похож на меня…
Я беззвучно заголосила, забилась в истерике, но он…поднял свою маленькую ручку, больше похожую на веточку, махнул мне рукой, прощаясь…
И я…
Поступила также. В ответ подняла руку, качнула пальцами…
Простившись, он отвернулся и пропал маленькой точкой в ярком коридоре…
Мой сынок…
Мой сладкий…
Хороший мой…
Я ревела. Слезы катились водопадом и никак не переставали, жгли душу, сердце, лавой вытекая из израненного тела, оставляя после себя одну лишь пустоту.
Мы были знакомы так недолгого, провели так мало времени вместе, и он покинул меня…мой сын. Мой маленький, храбрый, красивый мальчик…
Крупная дрожь пробила все тело…
Еще и еще раз.
Светлый коридор схлопнулся в темную точку, будто его и не было. Искры сверкнули впереди, угасая. Одна, вторая, третья.
Все тело свело конвульсией…
Нет, что происходит…
Нет…
— Нет! — мой неожиданно прорезавшийся голос сейчас больше походил на мявканье новорожденного котенка. Пошевелить губами – настоящая мука, если они искусаны в кровь, в мясо, если на них – сухая корка.
— Все будет хорошо, Джен, все будет хорошо… — голос. Мужской и сильный.
— Нет! Пустите меня к нему…
— Что? Что вы говорите? Сестра, смочите ей губы.
— Пустите меня к нему… — повышаю голос, потому что никто не хочет услышать…
— Дженнифер, успокойтесь. Никуда мы пока вас не пустим…
Искры перед глазами заблестели ярче. Веки, наконец, поддались. С трудом, но я смогла сфокусировать взгляд перед собой. Надо мной склонился врач – синяя одноразовая шапка, маска, халат…взгляд, поймавший мой, насупился и стрельнул куда— то вбок, в угол, чтобы, казалось, успокоить кого— то, присмирить зверя, который словно рвался сюда – в узенькое поле моего зрения.
— Пустите меня к нему. Мой сынок…сынок. Я должна быть с ним…я должна помочь…он испугается в темноте…заплачет… пустите меня к нему…я его мать, поймите, я должна!! — голос разрастался до крика, я уже ничего не понимала, только одно стреляло, билось в голове: я должна быть рядом с ним, чтобы он не плакал, не боялся! — Сыночек мой, сынок!!!
— Сестра! — голос твердый, уверенный. Жесткий. — Успокоительного. Три кубика.
— Что… — откуда- то показался голос, знакомый, далекий, родной…
— Ты не лезь! — на краю сознания услышала, как врач пытается пресечь голосом чье- то вмешательство.
— Пустите! Пустите меня к моему сыночку! — я не могла остановиться…
— Доктор, сделай что- нибудь, делай что- нибудь! — откуда этот голос? Он кажется таким теплым, уместным, родным, я должна держаться за него! Должна! Он тоже может помочь, помочь пробиться к моему сыночку!
— Будешь меня трогать, ничего не сделаю, пусти, скот! — последние слова доктора, которые я слышу, после того, как руку приподнимают вверх и ее касается тонкая игла.