Глава 24

Я всегда почему- то думала, что меня не коснется никакое черное горе. Будто бы бабка в десятом поколении заговорила меня, умницу – красавицу от утрат. И потому жила, не оглядываясь назад, не прикипая ни к чему так сильно, чтобы можно было потом страдать, лишившись. К чему страдания? И без того мир наполнен тоской. За меня все всегда решал отец. С любым вопросом я могла подойти к нему в детстве, и он бы легко и не задумываясь разрешил все спорные ситуации. Потом эта его способность выросла в тягостный контроль – всегда ведь легче предотвратить вопрос, чем потом думать, как его решить…но на смену отцу пришел Артур.

Последние месяцы он будто взял на себя ту роль, которая была отведена отцу, чтобы оградить меня от всего мира, в котором так много черноты, серости, горя, разлук.

Но появление этого странного, притягательного мужчины, который вот так запросто поимел меня на мой собственной помолвке с другим человеком, будто бы имея на это полное право, полностью изменило мою жизнь.

Он будто бы ударил своим мощным кулаком по моему хрустальному куполу, который ограждал от реальности. И этот купол разлетелся на миллиард острых осколков, а меня ослепило от красок, которыми был полон этот мир.

Но главной краской, все же, стала одна. Черная. Тоскливая. Смертельная.

От мысли о том, что я потеряла своего ребеночка, который даже не успел еще оформиться в моем животе, меня так сильно и болезненно трясет, что я, кажется, чувствую чужие руки на своих плечах – они будто хотят пригвоздить меня к кровати, чтобы я не убилась, не расшиблась и не причинила себе случайно вред.

Я думаю о том, что очень сильно предала его. Предала и подвела.

Все эти ночи, которые были только нашими – моего малыша и моими, —  я мысленно говорила с ним, обещая, успокаивая, тихонько смеясь. Я знала: у нас с ним все будет хорошо. Мы бы с ним вместе узнавали новые цвета, учились распознавать птичек и любовались бабочками, читали малышовые книжки и хохотали над приключения мультяшных персонажей.

Я бы вдыхала полной грудью его неповторимый, сладкий младенческий аромат, трогала пушок на голове и тихонько умирала от восторга. Потому что я была бы мамой. Мамой особенного, любимого малыша.

Но теперь…

Кто я теперь?

Внутри меня перекатывалась черная, страшная пульсирующая чернота, похожая на нефть в огромной цистерне. Она сковывала мои руки и ноги и не давала вынырнуть из забытья, и я продолжала вариться в этих пугающих мыслях, которые стращали одиночеством и ужасом забытья. Ведь я не справилась. Не уберегла своего ребеночка. Предала его. Оставила одного в темноте.

Несколько раз мне удавалось открыть глаза, и я понимала, что что- то происходит: менялся потолок. Сначала надо мной было множество разнокалиберных, слепящих ламп. После – матовый, белый с трещинками. А теперь – глянцевый, натяжной и можно было увидеть отражение собственной темной фигуры, укрытой по плечи одеялом.

Но почти всегда я ощущала еще кое- что.

Рядом со мной кто- то был. Он не произносил ни слова. Только безмолвно охранял мой покой, но я ощущала иногда его пульсирующую, красную ярость, которую испытывают люди, когда ощущают собственное бессилие в тревожной ситуации.

И эта компания меня не пугала.

Не хотелось повернуть голову, чтобы увидеть, спросить, уточнить.

Потому что подспудно я ощущала, понимая, кто это может быть. Это было очень странно, но мне казалось, что рядом со мной находится он – мой шантажист. Ставший на это время моим верным псом, охранником, зверем, ограждающим от посягательств реального мира.

И отчего- то только сейчас именно его забота казалась мне единственно верной. Ни отца, ни жениха, нет. Только вот этого человека, который одним своим присутствием удерживал меня в этом мире, не давая попроситься в слепящий коридор, который ведет в никуда.

— Проснулась? — его голос, глуховатый и тихий, но достаточно уверенный и мощный, ворвался в сознание. — Я слышу, как изменилось твое дыхание.

Я удержалась от того, чтобы плотнее сжать губы, зажмурить глаза и покачать головой отрицательно. Я сама еще не знала, не понимала, не чувствовала ничего, кроме давящей черноты, но подумала вдруг, что все еще может измениться.

А вдруг это был просто сон? Вдруг то, что мне привиделось – всего лишь бред, фантазии, рожденные воспаленным мозгом?

От этой неожиданной мысли я будто встрепенулась. Легочные альвеолы расправились, кровь застучала в висках, приливая.

— Вижу, что очнулась… — удовлетворенно сказал он уже совсем рядом. Все тело закололо – он будто осматривал мое тело, вглядывался в лицо, проверяя, все ли в порядке.

Я тихонько кашлянула, прочищая горло. Открыла глаза.

Так и есть – он навис надо мной. Глаза покрасневшие, белка почти не видно – он будто был перенапряжен все это время…Сколько его прошло? Час, день, месяц? Волосы взъерошены нервной рукой, на щеках – синеватая щетина. Тронь – уколешься. Однако взгляд проникновенный, ясный, серьезный.

— Как себя чувствуешь?

Я кивнула, мысленно проверяя – все ли цело. Сжала и разжала пальцы на руках и ногах, а потом с трудом выпростала руку из— под одеяла, медленно приложила к животу. Охнула. Зажмурилась.

Наверное, все в порядке. Мне просто все привиделось, показалось. Черная гранитная плита на душе закачалась. Может быть, и правда я слишком рано похоронила…

Он проследил за моей ладонью на животе. Закатил глаза, ругнулся едва слышно. А потом нервно омыл рукой лицо, будто бы стряхивая паутину.

— Мы себя хорошо чувствуем… — скрывать, что я беременна, нет необходимости! Теперь я хочу кричать об этом на весь мир.

Ведь правда?!

Надежда забрезжила ярким светом, распространилась теплом по венам.

— Дженнифер, — он повел плечами. Взгляд будто смягчился. Кашлянул. — Джен. Ты потеряла ребенка. Потеряла.

Нет.