21

Как и следовало ожидать, затем меня постарались удалить подальше от местных правителей. Впрочем, Кая они тоже пригласили проследовать в отведенные покои под предлогом отдыха.

Мне предоставили светлую просторную комнату, окно которой выходит на тот самый сад, в который пускает гулять горожан Герберт. Удивительная доброта по отношению к простолюдинам, я такого у отца никогда не видела.

Нет, он всегда был справедлив, надо заметить, но очень строго чтил правила, законы и сословия. Ему бы никогда не пришло в голову наградить людей прогулкой по личным владениям. Впрочем, у нас никогда и не было подобных непрактичных садов. Вокруг нас размещалось несколько деревень, за порядком в которых нужно было присматривать. Там никому не было дела до праздного любования «прекрасным».

«Интересно, какой бы я была, если бы выросла здесь, в красоте и благополучии? Безо всей нашей кевларской традиционной борьбы с природой и суровым климатом», – мелькает мысль в моей голове, стоит мне задержаться взглядом за фигуры, вырезанные в кронах декоративных деревьев.

Тогда я бы точно не выжила в башне. Потому что мне было тяжело, даже зная, как дается быт простым людям.

И неужели я тоже накинулась бы на принца при всех, как эта Виола?

Нет, совершенно точно строгая жизнь с моим отцом в Кевларии куда благодатнее праздной здесь.

Хотя Кай совсем не изнежен. Видимо, его воспитывали не так, как эту дер Штраус.

– Войдите! – кричу, оборачиваясь назад.

Кто–то решил прервать мой мозговой штурм своим визитом. Впрочем, глупо рассуждать о том, что все равно никогда не произойдет.

– Госпожа, – в покои заходит служанка и вежливо кивает мне, не кланяется, что бросается в глаза, – я принесла для вас платье для ужина. Его высочество сообщил, что у вас нет с собой вещей, а ее сиятельство благородно вызвалась помочь.

– Как мило с ее стороны. Кладите на кровать, чего стоите, – разрешаю девице пройти в комнату.

– Конечно, – она тут же суетливо вносит чехол с одеждой. – Помочь вам в него облачиться? Я хорошо делаю прически, ее сиятельство часто просит меня помочь с волосами.

Я отвыкла от подобного, если вообще когда–либо привыкала. Все же обособленная жизнь в строгости не подразумевает регулярных прихорашиваний.

– Нет, – отрицательно качаю головой, – не нужно. Я сама справлюсь. Со всем, – считаю важным добавить, поскольку служанка уже тянется к чехлу, чтобы открыть его.

– Но, – она пытается возразить, – у нас ведь своя особая мода, вы, наверное, не знаете, как.

– Все я знаю, – прерываю ее. – Ты свободна.

Два года жила, как одна из беднейших простолюдинок, а стоило одной выскочке спутать меня с прислугой, и я сразу превратилась в папину дочку с впитанными с самого раннего детства правилами поведения.

Девица недовольно поджимает губы и нехотя пятится к выходу.

– Как скажете, – произносит она смиренно и, уже выйдя за дверь, предпринимает последнюю попытку. – Я буду рядом, если понадоблюсь. Просто выгляните в коридор и позовите. Меня зовут Мэри.

– Буду иметь ввиду, Мэри, – подхожу к двери и захлопываю дверь перед самым носом служанки.

А затем возвращаюсь к чехлу с платьем.

«Что же ты мне отправила, Виола?» – задаю мысленный вопрос, вытаскивая на свет розовое безумие с кучей рюшей и оборок, а также с очень неприличным декольте и разрезом на юбке аж до середины бедра.

– Теперь понятно зачем Мэри, – озвучиваю вслух свои мысли, – сама бы я такое точно не надела.

У этой Виолы ни ума, ни фантазии. Фасон платья не прикроют никакие «искренние» уверения в том, что нынче такая мода в Сюите и, мол, нужно соответствовать. Только интересно, а где она сама его нашла? Быстро разрезала подол или берегла для первой брачной ночи с кронпринцем?

Сминаю платье и отправляю его в урну. Начинаю с большим уважением относиться к консервативной политике Кевларии, у нас бы до такого не додумались. Даже моя сестра Нита, постоянно строившая из себя светлую невинность, а на самом деле являющаяся еще тем исчадием тьмы, поступила бы гораздо тоньше и хитрее.

«Нита!» – имя сестры начинает вдруг звучать в моей голове как перезвон тысяч колоколов, не настроенных друг на друга.

Почему ее, в которой проявлялись семейные пороки еще в юном возрасте, не отправили в башню?

«Это все она!» – всплывает ее голос в моей голове, а потом повторяется навязчивым эхо.

«Она. Она. Она…»

Голова начинает нещадно болеть, перед глазами пляшут черные мушки, сильно мутит, и ноги сами подкашиваются. Пытаюсь добраться до кровати, чтобы прилечь, но не дохожу, падаю на пол прямо перед ней.