Глава 32

Молчание затягивается, среди всех возможных вариантов встречи мне выпал самый невозможный. Он просто меня не узнает. Я настолько сильно изменилась или здесь что-то другое?

— Вас зовут Питер? — диалог ведь надо как-то начинать, правда?

— Да, — кажется, он совершенно не обеспокоен моим появлением, хотя и удивлен. — Питер Листерман. А вы?..

— Аделина Лайтман.

На его лице не мелькает ни одной эмоции, вежливая учтивость сидит, как маска. Он не просто не узнает меня. Он действительно меня не знает.

— Можем мы поговорить? — интересуюсь, отпуская наконец дверной косяк. Папа, пожав плечами, сторонится.

Внутри домишка напоминает тот, где жил ведьмак, делавший мне заклинание. Низкий потолок, одна комната, вдоль стен которой виднеется мебель. Я создаю небольшой шар, он зависает под потолком, освещая пространство: матрас на полу, одежду в коробках, чуть покосившийся круглый стол и подобие кухоньки.

— Ого, — папа рассматривает шар с любопытством. — Это что, магические штучки? Я думал, магов в городе нет. Или… — в его голосе проскальзывает страх.

— Нет, я своя, — выдаю каждое слово с трудом. — Я не причиню вреда.

Он считает простейший световой шар магической штучкой. Это для него нечто выдающееся. И этот человек написал гримуар, позволяющий уничтожить магов…

Оглядевшись, папа скидывает какие-то тряпки на пол и подает стул с потрескавшейся обивкой. Я присаживаюсь, складывая на коленях руки. Ирреальность происходящего отрезала эмоции, но сейчас это только в плюс.

— Так о чем вы хотели поговорить, Аделина? Честно говоря, я теряюсь в догадках.

Я слабо улыбаюсь, папа всегда был учтив и общался со всеми уважительно, и это никуда не делось. Это все еще мой папа, просто по какой-то причине он меня не помнит.

— Давно вы в Кемвуде?

— Около пяти лет.

— А почему выбрали его?

Папа хмурится, разглядывая меня. Изучает меня так внимательно, что на секунду я допускаю мысль: он меня вспомнит. Но папа только потирает виски, опускаясь на матрас.

— Кто вы, Аделина? — спрашивает меня. — Зачем вы пришли ко мне?

— Мы были знакомы раньше.

— Правда? — он вскидывает изумленный взгляд. — Мы с вами… Я уже не верил, что найду кого-то… Как… Как мы познакомились?

— Вы потеряли память? — спрашиваю я.

— Да. Восемь лет назад.

— Как это произошло?

Папа вздыхает, опуская голову.

— Вы не против, я выпью?

Рядом с матрасом несколько бутылок, папа трясет их в руках, прежде чем находит полную. Я сжимаю пальцы в кулаки: раньше он никогда не пил, не видел в этом смысла. А теперь увидел?

Воздух наполняется горьковатым запахом алкоголя, папа, морщась от выпитого, отставляет бутылку в сторону. Вытерев рот рукавом и подтянув его на локоть, рассказывает:

— Я не знаю, как это произошло. Я находился в Гардоне, это самый край нашей страны. Что я там делал, не знаю… У меня не было там ни одного знакомого, я искал… Просто однажды проснулся, а в голове чистый лист. И сколько я ни пытался вспомнить, сколько ни искал зацепок… У меня даже вещей никаких не было, один чемодан, набитый редкими травами, и записка в кармане…

— Что за записка?

Он поднимает на меня глаза, и я вижу, насколько тяжело ему дается рассказ, несмотря на ровный голос. Восемь лет достаточный срок, чтобы смириться с произошедшим, но не забыть, не привыкнуть к такой жизни.

— Заметки по травам: в какой части страны что растет, и по какой цене можно их продать. Там же был список городов, видимо, для продажи, и внизу подпись. Питер Листерман и дата за несколько дней до случившегося. Я сверил почерк, он оказался моим…

— И вы решили, что торгуете травами? — меня хватает только на то, чтобы задавать короткие уточняющие вопросы.

Я не могу поверить в то, что это реально. Мой отец был великим ведьмаком, через которого Триана общалась с этим миром. Куда все это делось? Что случилось восемь лет назад и почему именно тогда? Таких совпадений не бывает. Потеря памяти связана с гибелью мамы, у меня нет сомнений. Понять бы, каким образом.

— Это была хоть какая-то зацепка, — кивает папа. — Я надеялся, что если займусь этим, то вспомню прошлое или встречу кого-то, с кем знаком. Но все было тщетно. Да, тема трав мне близка, я быстро разобрался в ней, и мне нравится собирать травы, но… Но я чувствую, что это не все. Вы знаете меня, Аделина? Что вы обо мне знаете?

В его взгляде мольба, я нервно сглатываю, не зная, что сказать. Правду? А готов ли он к такой правде? И не из-за нее ли он сейчас сидит в грязном доме, окруженный бутылками?

— Я расскажу, — произношу тихо. — Только ответьте мне еще на один вопрос: вы сказали, что в Кемвуде около пяти лет. Почему вы остались тут?

Папа оглядывает комнату беспомощным взглядом. В который раз?

— Я не знаю, — отвечает мне. — Не знаю… Этого города не было в моем списке. Я ехал в Сетельфильд, когда увидел указатель на Кемвуд. И не знаю… Что-то внутри словно потянуло сюда. Я даже не доехал до Сетельфильда, развернулся…

— И что Кемвуд?

— Я никого не узнал. Шатался по городу, и ничего… Просидел тут месяц, уехал, и через неделю снова вернулся. Я не знаю, зачем, — папа поджимает губы, отчего уголки печально опускаются вниз. — Я уезжаю отсюда каждый год, и снова возвращаюсь, словно какая-то сила тащит назад. Я устал, Аделина, — это признание вырывается из него, и он облегченно вздыхает. — Я уже не верил, что могу узнать хоть что-то о себе. И тут появились вы. Расскажите мне правду, пожалуйста, какой бы она ни была.

Я вскидываю на него взгляд, он мягко улыбается.

— Я вижу, как вы смотрите на меня. Вам жаль, и вы напуганы. Значит, ничего хорошего ждать не стоит. Но я прошу, не утаиваете ничего. Восемь лет я живу, словно слепой среди зрячих. Вы представить не можете, какая это пытка: просыпаться каждое утро и мучительно пытаться вспомнить, кто ты. А потом вставать и выполнять какие-то дела, не зная даже, зачем ты это делаешь. Можно создать подобие жизни, но нельзя жить по-настоящему. Это сложно объяснить… Но такого не пожелаешь и врагу. Я готов, Ада, расскажите мне все.

Я закусываю губу, чувствуя, как подкатывают слезы. Он назвал меня Ада. Бессознательно назвал, сократив имя именно так, как надо. Он и сам понимает это, его лицо озаряется надеждой, уголки губ трогает улыбка, впервые за этот разговор это улыбка радости.

— Ада… — произносит он снова, пробуя имя на вкус. — Я так называл вас, да?

Я киваю, стирая скатившуюся по щеке слезу.

— Называл, — киваю ему. — Это имя выбрал для меня ты.

— Выбрал? — хмурится он.

— Да. Мама предлагала много вариантов, но ты уперся, что я должна быть Аделиной. Адой. И ни в какую не соглашался на другие. Так что ей пришлось уступить.

— Не может быть, — шепчет он, глядя на меня расширенными глазами. — Ты… Ты моя дочь?

Я снова киваю, а он, прикрыв рот руками, начинает беззвучно плакать.

***

Мой рассказ мог бы быть намного длиннее. Я и сама хотела бы говорить не просто о ряде событий, но и о своих чувствах, вспоминать детство, яркие моменты и повседневные хлопоты, не важно что. Но сейчас я не в том положении. Время работает против нас.

Лицо папы меняется на протяжении рассказа несколько раз. Задумчивость переходит в мрачность, а потом и вовсе в отстраненность. К бутылке он не притрагивается, но под конец рассказа опускает голову на руки и не поднимает, пока в комнате не повисает тишина. Я заканчиваю сегодняшним днем, сильно урезав линию событий и скрыв некоторые детали.

— Почему? — папа поднимает ко мне лицо. — Почему Триана так жестока к нам?

Вопрос, на который у меня нет ответа. Наверное, кто-то мог бы сказать: ей виднее, и если нам дано то, что дано, значит, так нужно… В каком-то высшем смысле. Люди верят, что Триана влияет на жизнь каждого, и все, что дается ею, нужно для спасения человека из плена, в который он сам себя загнал. Для того, чтобы приблизиться к Триане, к своей божественной сути, стать лучшим из лучших в духовном плане. И видимо, кому-то для этого нужно столько выстрадать.

— Я не знаю… — мой тихий голос почти неразличим в тишине, которая снова устанавливается в комнате на уже больший промежуток времени.

Папа смотрит в точку перед собой, я не могу подобрать слов, которые окажутся правильными. Да и есть ли такие слова вообще, когда ты много лет словно бродил в тумане, не видя ничего вокруг, а когда вышел на свет, оказалось, что там все уничтожено в пыль?

— Но зачем?

Я невольно вздрагиваю, прикладывая ослабевшие руки к щекам, когда папа внезапно задает вопрос. Он качает головой.

— Зачем все это нужно? Я хочу сказать… Ты считаешь, что…Что твоя мама специально сдалась оборотням? А я сознательно лишил себя памяти, так? Но зачем? Должен был быть какой-то смысл в этом ужасе.

— У меня есть только одна версия, — пожимаю я плечами. — Ты ведь был проводником Трианы, через тебя она несла в мир послания…

— И она заставила нас так поступить?

Поднявшись, он бестолково проходится по комнате.

— Это только мои мысли, пап… — его взгляд заставляет меня замолчать.

Мое обращение трогает его, папа сжимает губы, но слезы все равно показываются в уголках глаз. Оказавшись возле, он берет мое лицо в свои руки и всматривается, словно надеясь вспомнить. Печаль заполняет взгляд, и он отпускает меня, отходя в сторону.

— Я должен все вспомнить, — произносит глухо, глядя в темное окно.

— Возможно, если ты сделаешь какое-то заклинание… — неуверенно начинаю я, папа резко оборачивается. — Я хочу сказать, ты ведь был великим ведьмаком. Возможно, ты забыл об этом, но по идее все равно можешь колдовать. У меня получилось, даже когда я не знала, что имею подобные способности. У меня есть книга колдовства, там совсем простые заклинания, — я достаю из сумки обе записные книжки и кладу на стол.

Медленно приблизившись, папа смотрит на них, не касаясь. Проводит пальцами над рисунком своего гримуара, а потом берет в руки соседний — тот, что дала ведьма.

Пока бегло просматривает его, я говорю:

— Главное, ничего не пугайся. Будет такое странное ощущение, будто кто-то появился в комнате. Кто-то, кого не видно глазом, но его присутствие сильно подавляет…

Папа переводит на меня взгляд, едва заметно нахмурившись, кивает, думая о своем.

— То, что в той записной книжке, — кивает на свой гримуар. — Это написал я?

— Да. Ты создал эти заклинания сам. Полагаю, мама тебе в этом помогала.

— По всему кажется, мы хотели, чтобы маги перестали властвовать? Значит, мы были за оборотней?

— Не думаю, — я качаю головой. — Если хочешь мое мнение: вы с мамой были против всех. Смена власти не дает гарантии, что станет лучше, возможно, наоборот. Мы не знаем, что будет, если оборотни выиграют эту войну, но и продолжаться так, как сейчас, больше не может. Маги тысячи лет истребляли оборотней целыми кланами.

— И Триана через нас решила это исправить?

Я пожимаю плечами. Ответа на этот вопрос у меня нет, но если папа все вспомнит, он появится. А вместе с ним ясность их целей и истинная цепочка событий.

— Ты как? — спрашиваю неуверенно. Я хочу поддержать его, но подняв руку к плечу, опускаю, так и не коснувшись.

— Как я могу быть, Ада? — он поворачивает ко мне заплаканное лицо. — Как?

— Я понимаю. Понимаю, что тебе нужно время, чтобы осознать случившееся. Но боюсь, у нас его не так много. Завтра утром я должна отдать гримуар оборотням. Я совершила ошибку и не знаю, как ее исправить. Если только сделать портал и сбежать.

— Хочешь, чтобы я пошел с тобой?

— Да.

Он кивает, отойдя к окну, потирает руками лицо. Если бы мы могли просто уйти — насколько бы все было проще. Но мы не можем. Мир прав, в Академии наверняка обнаружили пропажу гримуара, и догадались, кто его забрал. Возможно, они даже ищут меня, точнее, нашли тут, в Кемвуде, просто не могут сюда пробраться.

Оборотни, зная о гримуаре, тоже не оставят в покое. Единственный шанс уйти: сделать такое заклинание, как было у мамы, когда она исчезла. Но в гримуаре папы его нет, и это все сильно усложняет.

Он должен вспомнить. Я верю, что это возможно. Не мог отец отсечь свою прошлую жизнь без шанса на восстановление. Ведь там оставалась я.

— Давай попробуем сделать заклинание, — произношу мягко, надеясь, что несильно давлю на него. Папа суетливо кивает.

— Как скажешь, Ада.

Я раскладываю на столе карту Кемвуда, папа замирает за моим плечом, рассматривая ее.

— Мы сделаем заклинание поиска, — даю ему в руки гримуар ведьмы. — Постараемся найти хозяйку. Я знаю, где она живет, так что мы сразу поймем, получилось или нет.

Оторвав краешек от одного из листов гримуара, я привязываю его к нитке и передаю папе.

— Сосредоточься, пап, — почему-то перехожу на шепот.

Мы еще не начали произносить заклинание, а я чувствую явление Силы, отчего на меня нападает нервозность.

— Повторяй слова, думая о владельце гримуара, — шепчу, проговорив заклинание.

Папа послушно повторяет, а я склоняюсь над картой, чувствуя, как воздух становится плотнее. Папа сосредоточен, но совершенно спокоен. Он ничего не чувствует? Или просто старается не подавать вида?

Повторяет и повторяет, а мне уже нечем дышать. Что-то темное опускается на плечи, окутывает, сжимает, это не то тепло, что раньше, меня словно давят, душат. Руки начинают дрожать, когда я переношу на них вес тела, и подгибаются против моей воли.

Я оседаю на пол, задев край стола подбородком. Наверное, больно, но я не чувствую. Воздух словно пропитан черным дымом, который застилает глаза. Сквозь шум в ушах пробивается шипение, картинка размывается. Спасительная потеря сознания не наступает, а я была бы рада ей.

Я вижу, что папа, присев на колени, хватает меня на руки. Но не чувствую его прикосновений, я как будто плыву в черном дыму. Папа что-то говорит мне, его испуганное лицо расплывается все больше, пока от него тоже не остается только черный туман. Перед глазами мелькают картинки, так быстро, что я не успеваю ухватить суть, а потом вижу себя.

Из моих рук мощными потоками бьет магия, напоминая собой молнии во время грозы. И все эти молнии направлены в одного человека — Мира. Я вижу, как он падает, пронзенный ими, как кривится от боли его лицо, а из ран льется кровь. Ее много, сразу так много, что становится понятно: Мир не выживет.

А потом та Ада поворачивается ко мне. Я не знаю, как это объяснить, но она словно знает, что я вижу ее сейчас. Мое тело в вязком черном тумане, как в коконе, я не могу двигаться, ужас разрывает меня на части. Я вижу, как дернувшись, Мир застывает, его безжизненные глаза смотрят в небо.

Невозможно найти слов, чтобы описать, как мне сейчас больно. Словно это меня убили. Лучше бы меня. Мне хочется кричать, звать его, но даже этого я не могу. Та Ада расплывается перед моими глазами, двоится, троится, и снова сходится в одну. Темный тяжелый взгляд, направленный на меня, способен убить.

Я осознаю тот факт, что все это происходит в моей голове, и что сейчас я лежу на полу в доме Кемвуда. Понимаю совершенно четко, как и то, что все происходящее сейчас — реально. Ада поднимает руки над головой, и из них исходят магические столпы. Ее глаза заполняются фиолетовым светом, так что не видно зрачка.

— Не играй с судьбой в игры, Ада, — произносит она моим голосом. — Ведь судьба тоже может играть с тобой.