Глава 25

Ярослава Мне понравилось, что он назвал меня своей, хотя после знакомства с Антоном я реагировала на такое… ну, скажем так, не очень. С другой стороны, я сама недавно думала, что Сигурд мой, и осознание этого заставило сердце замереть. Как и то, что я подумала дальше. Что я с большим удовольствием рассказала бы ему о себе. О своей семье. О своей настоящей семье. Но я не могла. Все, что я могла — это рассказать ему об Анастасии, о том, какой она была, какой я узнала ее по ее дневнику. Из-за этого настроение слегка поехало вниз, если не сказать больше. Потому что я сама всегда была за искренность. За настоящее, не наносное, за то, чтобы не скрываться за масками. Но может быть, у меня получится рассказать о себе, не затрагивая местные традиции и исторические события? — Я с детства хотела заниматься исцелением, — сказала я, когда мы с Сигурдом пошли вдоль берега. В одной руке он держал поводья своего жеребца, другой — мою ладонь. Точно так же рядом с ним шла я, а слева от меня грациозно ступала Ярина. — Почему? — Потому что заболел один очень близкий мне человек. Заболел и умер. Я не могла сказать, что это был мой отец (потому что отец Анастасии был в добром здравии, насколько мне известно), но Сигурд не стал настаивать. — О твоих талантах никто не рассказывал. — Во дворце отца много целителей. Мое… увлечение было скорее важно для меня. — Я чувствовала неприятный привкус лжи, и от этого хотелось провалиться сквозь землю. Наверное, именно этот момент заставил меня осознать, насколько мне стал важен идущий рядом мужчина. Просто потому что недоговаривать и изворачиваться рядом с ним было невыносимо сложно. — Мне хотелось верить, что я смогу изменить этот мир к лучшему, спасая людей. Предупреждая серьезные заболевания, — вот тут уже я не лгала. — Что я смогу кого-то избавить от того горя, которое пришлось пережить мне в раннем детстве. Сигурд повернулся ко мне: — Тогда ты понимаешь, почему я временами… не очень умело выражаю свои чувства. Вся моя семья погибла, и если бы я не закрылся еще во время первых потерь, я бы сошел с ума. Что в моем положении опасно не только для меня. Я внимательно посмотрела на него. — Да. Это я очень хорошо понимаю. — Что ты любила в детстве? Я вскинула брови: вопрос оказался для меня неожиданным. Но Сигурд тут же его пояснил: — Я в детстве обожал подниматься с отцом и братьями на драккары. Он учил меня ставить парус и быть на веслах, в его представлении будущий ярл должен был уметь делать все то, что будет делать его команда. Мне нравилось стоять на палубе и чувствовать соленые брызги на своей коже. Тогда я чувствовал, что мне подвластно все. Абсолютно все. Это чувство… оно возникало у меня только в детстве или когда я… — Он осекся, но все же закончил: — Становлюсь чудовищем. Море шумело и пахло солью, и я вдруг почувствовала невероятное родство с этим местом. В точности так же, как с идущим рядом мужчиной. — Ты не можешь быть чудовищем, Сигурд, — произнесла я. — Только не ты. Он хмыкнул: — Ты не видела меня в бою, Анастасия. Ты не видела того, что остается после боя со мной на море. Уверен, если бы ты когда-нибудь стала свидетельницей этой картины, ты бы больше никогда не посмотрела на меня без содрогания. — Война никогда не бывает красивой, — сказала я. — Ни одно поле боя не вызовет приятных чувств у человека, у которого все в порядке с головой. Но при этом… я уверена, что ты можешь взять под контроль того, кто в тебе живет. Если кто-то и сможет, то это ты. Брови Сигурда дрогнули и сошлись на переносице. — Такого мне тоже никогда и никто не говорил. Ты слишком в меня веришь, Анастасия. — А у тебя были те, кто мог тебя научить? В Скьельдхейме много драконов? Он прищурился: — Я один, и ты прекрасно это знаешь. — Вот об этом я и говорю. Если кого-то с детства называть чудовищем, он в это поверит. Но правда в том, что чудовище — это тот, кто причиняет зло осознанно. Осознавая все последствия своих поступков. Упиваясь этим. Наслаждаясь своей властью. Сигурд остановился, будто споткнулся. Хотя я прекрасно понимала, что такой воин просто не может быть неуклюжим, он с детства учился двигаться в смертельном танце боя. — А что в детстве любила ты? — резко перевел тему адмирал. — Разумеется, помимо целительства. — Я любила лежать в траве. У бабушки Светы был домик в деревне, который мы продали несколько лет назад. — Слушать жужжание пчел и шмелей. Шум листьев, звон ручья, — я говорила и на моем лице невольно расцветала улыбка. Правду говорят, что детские воспоминания — самые яркие и теплые, рассказывая о них, я как будто погружалась в уют и спокойствие того времени, когда все казалось простым. А еще, как говорил Сигурд, все казалось возможным. — Любила собирать цветы и есть малину с куста. А потом ходила с исколотыми пальцами. — Тебе позволяли собирать ягоду с куста? Я мысленно дала себе подзатыльник. — Я княжна, мне многое прощалось. — Я тоже поспешила перевести тему: — А еще я очень не любила заниматься музыкой. Просто терпеть не могла все эти ноты и запоминать, в каком порядке это все играть! Это была чистая правда. В музыкальную школу я отходила два года и благополучно бросила, и я, и мама, и преподаватели поняли, что лучше не мучить ни меня, ни фортепиано. Сигурда это почему-то рассмешило: — А я не любил уроки чтения и письма. Мой учитель все время жаловался отцу, что со мной невозможно заниматься, что я совершенно бестолковый, и мне влетало. Впрочем, в один момент отец ему сообщил, что если он меня не научит, его ждет прилюдная порка, и жаловаться тот перестал. Я с трудом сдержала смешок. — Кошмар какой. А почему тебе не нравилось читать и писать? — Потому что я все время переставлял руны и слоги, и у меня получалась какая-то ерунда. Когда что-то долго не получается, это, знаешь ли, раздражает! Судя по всему, у маленького Сигурда была дислексия, но вряд ли в Скьельдхейме были знакомы с таким понятием и могли представить, как это работает. Зато я представить могла отлично, в частности, как симпатичный светловолосый мальчик с ямочками на щеках хмурится, пытаясь прочесть или написать что-то. Картина получилась настолько умилительной, что я невольно тепло улыбнулась, глядя на него. — Что? — переспросил Сигурд. — Ничего. — Тогда почему ты так улыбаешься? И так смотришь? — Так — это как? — Как будто видишь меня впервые. — Но я и правда вижу тебя впервые. Таким. Он снова нахмурился, а потом неожиданно произнес: — Поехали дальше, Анастасия. Я хочу тебе кое-что показать. Муж снова помог мне взобраться на лошадь, а после легко взлетел сам. Мы оставили шумящее море позади и углубились в долину. Ехали достаточно долго, по крайней мере, у меня с непривычки успела затечь поясница, а еще, по ощущениям, сегодня в кровати с закрытыми перед сном глазами я буду подпрыгивать вверх-вниз в такт верховой езде: так работает наша вестибулярка. Но ехать сюда однозначно стоило, потому что сейчас перед моими глазами развернулись руины старинного храма. Он был огромный, монументальные колонны, украшенные узорами и рунами, частично обрушились, но башенки и часовенки уцелели. Остался и полуразрушенный алтарь, укутанный снегом, относительно сохранились, стены, искрящиеся в морозных солнечных лучах и увешанные сосульками. От этого места исходило странное ощущение спокойствия и величия, даже несмотря на то, что это были развалины. Сигурд спешился, подал мне руку, и на этот раз получилось не свалиться кульком на мужа, а вполне себе изящно спрыгнуть на землю. Сразу же моему взгляду открылось то, что я не заметила, когда любовалась храмом. Невероятные цветы, каких я раньше никогда не видела. Они словно выросли из-под снега, покачиваясь на крупных толстых стеблях, красные нижние лепестки переходили в менее насыщенный цвет, к сердцевине становясь абсолютно белыми. Но как искры внутри горели алые тычинки. Этих цветов на развалинах храма были десятки, если не сотни, они росли повсюду. На тонких лепестках кое-где блестела ледяная крошка, но цветам, кажется, это абсолютно не мешало. — Боже, — вырвалось у меня. — Что это за красота?! — Драконоцвет, — улыбнулся Сигурд, заметив мое искреннее восхищение. — Их называют так из-за того, что они, как пламя, способны выжить даже в самые сильные морозы. Они цветут только раз в году, здесь, на этих развалинах. Больше нигде. Я вздохнула, не в силах отвести взгляд от представившейся мне красоты: — А что это за место? — Когда-то давно, на землях Скьельдхейма жили боги. Таких мест всего три, но они считаются святынями, дарующими благословение и защищающими всех, кто ступит на эту землю. Перестраивать храмы считается кощунством, поэтому их оставляют существовать в том виде, в котором они есть. И они будут существовать столько, сколько решат боги. Боги? Или просто другая цивилизация? Более древняя, более развитая. Так же, как и у нас на Земле, например. Я замерла, рассматривая все в мельчайших деталях, когда меня вдруг накрыло осознанием. Могли ли те, кто жил на этих землях, быть драконами?