Глава 40

Ярослава Конунг покидал крепость на следующий день и забирал меня с собой. Вернее, нас с Сольвейг. Я оказалась права насчет того, что она исцелилась волшебным образом, но от осознания собственной правоты я ровным счетом ничего не почувствовала. Гнев, злость, отчаяние, ярость, боль и грусть — все эти эмоции словно законсервировались в моей груди, словно в бункере. Я не позволяла себе чувствовать, потому что понимала: если начну, достану из недр своей души любую из этих эмоций, то просто сойду с ума от горя. Я знала, что это неправильно, любой психолог сказал бы мне, что горе надо проживать, а чувства — отпускать. Но мне казалось, что если я начну его проживать, то окончательно впущу в себя мысль, что Сигурда больше нет. Мой любимый умер. Он не вернется. Не обнимает меня, не поцелует. Сигурд даже не узнает, что у нас с ним будет ребенок. Наверное, только благодаря нашему малышу я держалась. На той самой грани, когда ты просто хочешь лечь и не дышать. Но я нужна была ему. Нашему сыну или дочери. Поэтому, когда служанки пришли собрать меня в дорогу, я заставила себя двигаться. Словно кукла, у которой нет души, машинально, автоматически. Я погрузилась в созданный эмоциональный вакуум, пришла в себя только когда увидела платье, в котором мне предстояло ехать. — Вряд ли я смогу путешествовать в этом на лошади, — напомнила я. — Конунг сказал, что вы поедете в повозке, — ответила рыжеволосая служанка. Та самая, которую я помнила с самого начала своего пребывания в этой крепости. Меня собирали несколько девушек, и они явно были недовольны своим назначением. Меня все время дергали за волосы, будто бы случайно толкали, выражая свое недовольство. Наверное, если бы не воля Вальдмара, жители крепости просто забили бы меня камнями. Ведь для них я была ведьмой и убийцей. И конунг обставил все так, чтобы никто в этом не усомнился. Раньше я бы взорвалась, поставила всех на место. Но теперь мне было откровенно наплевать, что обо мне думают. Они все равно не могли причинить мне боль сильнее, чем уже причинил их конунг, когда отправил Сигурда на верную смерть. Стоило мне об этом подумать, как что-то во мне тоненько дрогнуло, и я снова попыталась запихнуть собственное сознание в тот бесчувственный вакуум, в котором находилась с той минуты, когда узнала страшную весть. Потому что сейчас я чувствовала себя в сотни раз хуже, чем когда сидела в грязной темной тюремной камере. Там у меня была надежда. Здесь же не осталось ничего. Собрав меня полностью и накинув на мои плечи шерстяную накидку с меховой оторочкой, служанки вывели меня во двор. Не знаю, как раньше провожали конунга, но сегодня, кажется, поглазеть на это явилась вся крепость. Меня они не интересовали. Мой взгляд безучастно пробежался по толпе, и я заметила Сольвейг, которая обнималась с плачущими женщинами. В отличие от меня, ее здесь любили. Здесь оставалась ее семья. Я успела заметить, как коренастый мужчина в годах отвел ее в сторону и вручил ей какой-то сверток. По схожести в чертах я предположила, что это ее отец. Мне было не с кем здесь попрощаться, поэтому я просто стояла на ступеньках, словно превратившаяся в Снегурочку. Пока меня кто-то не дернул за руку. Это был Зойден. Рыжеволосый мальчик сжимал в руках куколок, подарок родных Анастасии. — Ты забыла их в крепости, — он протянул их мне. — Они пригодятся твоему ребенку. Я посмотрела на игрушки, словно видела их впервые, и меня накрыло воспоминаниями о том, как Сигурд увидел мои испорченные вещи и рассвирепел. Как он прогнал Торсена из-за меня. Потому что мне были дороги эти вещи. Анастасии они были дороги. А я уже тогда была дорога ему. Или, по крайней мере, небезразлична. Кажется, именно тогда началось наше сближение. Наша история любви и… разочарования. Если бы не заморозка внутри, я бы, наверное, расплакалась, потому что для меня эти куколки были напоминанием о моем муже. О его заботе. Я взяла игрушки и прижала их к груди как самое настоящее сокровище. Это и было сокровище. Напоминание о Сигурде. — Спасибо, Зойден. На нас смотрели с осуждением и ненавистью, поэтому я подавила порыв обнять мальчика. Потому что это я уезжаю с Вальдмаром, а Зойден остается в крепости. Еще не хватало, чтобы его признали проклятым за общение с «ведьмой». Он не виноват в том, что в нем нет местной зашоренности, и что у него большое любящее сердце. — Я буду по тебе скучать, — призналась я. — Тебе не придется, Анастасия, — подмигнул он мне. — Я поеду с тобой. Я непонимающе заморгала: — Поедешь? Что это значит? — То и значит, — отмахнулся мальчик и зашагал в сторону конунга. Потрясенная таким поворотом, я не сразу побежала следом, а когда добежала, то поняла, что опоздала. — Позволь мне сопровождать княжну Анастасию, — попросил Зойден у Вальдмара. Конунг вскинул бровь, а затем рассмеялся. — Зачем тебе это, малец? — Я буду заботиться о том, чтобы она нормально родила. Заботиться о ней. Дядя Сигурда прищурился и врезался в меня взглядом: — Не вышло со взрослыми, ведьма, так ты околдовала ребенка? Всыпьте ему хорошенько на площади, чтобы из головы вся дурь и черная магия выветрились! Зойдена тут же схватили воины и потащили куда-то. Один из них по пути вытащил плеть, и заморозка внутри меня разом хрустнула и осыпалась осколками. Я бросилась на конунга. — Не трогайте его! Он ни в чем не виноват! Я бы расцарапала ему лицо, но Вальдмар меня перехватил, до боли сжал запястья. — Иначе что? — процедил он, и я едва подавила в себе желание его укусить. Сделать ему больно, так же больно, как он сделал мне. — Иначе во мне вновь проснется магия дракона! И я могу не выжить! Конунг прищурился, отодвинул меня, словно оценивая. — Угрожаешь мне? — Что вы! — выплюнула я. — Просто предупреждаю о последствиях! Вальдмар повернул меня лицом к импровизированной пыточной: Зойдена уже привязали к какому-то столбу. — Этот сосунок настолько тебе дорог, Анастасия? — Я против насилия. Особенно над детьми. Конунг расплылся в самодовольной улыбке, и я поняла, что он вновь меня обыграл. Нашел еще один рычаг воздействия на меня. Но я ни о чем не жалела: я бы не смогла стоять и смотреть, как из Зойдена выбивают «колдовство». — Отпустите его, — приказал Вальдмар, и напуганного Зойдена отвязали от столба. Он бросился ко мне, обхватил меня руками. — Так уж и быть, возьму тебя с собой. — Лучше бы ты остался в крепости, — прошептала я, когда конунг потерял к нам всякий интерес. — С Сайран. А Зойден поднял на меня веснушчатое лицо и с совершенно серьезным видом заявил: — Не прогоняй меня, Анастасия. Я тебе пригожусь. Я тяжело вздохнула и обняла его в ответ. Умом я понимала, что брать с собой Зойдена опасно, сердцем же хотела согреться. Хотела, чтобы рядом со мной был друг. Мальчик поднял игрушки, которые я бросила на землю перед тем, как наброситься на конунга, и мы направились к повозке. Толпа расступалась перед нами, будто мы были прокаженными, но мне снова было все это безразлично. Безразлично, что я лечила этих людей. Безразлично, что пыталась заслужить их уважение. Безразлично, что еще недавно думала о крепости, как о своем доме, а о людях здесь — как о своей семье. Скорбь от осознания смерти Сигурда будто прошлась лесным пожаром в моей душе. Никто из этих людей, не считая мальчика, не встал на мою сторону, не попытался защитить. Они легко поверили конунгу, просто потому что привыкли ему верить. А может, потому что хотели. На одной из узких лавок уже расположились Сольвейг и Ингрид. Последняя, очевидно, ехала в качестве служанки. Нам с Зойденом ничего не оставалось, как разместились напротив этого змеиного сестринства. — Никто не говорил, что ты поедешь с нами в одной повозке, ведьма, — наморщила нос Сольвейг. — Какая из меня ведьма, если ты до сих пор жива? — не удержалась я от шпильки. — Следи за своим языком. Я пожала плечами: — Зачем? Благодаря тебе меня уже считают ведьмой. Мой супруг мертв. Все самое страшное со мной уже произошло. — Если бы ты не носила дитя Сигурда, тебя бы уже бросили в костер, — прошипела эта дрянь. — Какая жалость для тебя. — Я посмотрела в глаза Сольвейг, и смотрела так долго, что она стушевалась и потупила взгляд. А я ее предупредила: — Для тебя же лучше, чтобы со мной и с моим ребенком все было хорошо. Потому что это именно тот ребенок, который нужен конунгу и всему Скьельдхейму. — Не понимаю, о чем ты, — пожала плечами Сольвейг. — Тогда ты дура, которая ввязалась в политическую игру, в которой ничего не смыслишь, — хмыкнула я и отвернулась от нее. Поплотнее закуталась в накидку и принялась следить за дорогой. Тем более что мы как раз покидали стены крепости. Пока я сидела в темнице, в эти земли пришла настоящая весна: воздух начинал прогреваться, и если бы не внутренний холод, я бы наслаждалась первым теплом. Я бы напросилась на прогулку вместе с Сигурдом, чтобы посмотреть как тает снег, обнажая холмы. Как островки влажной коричневой земли и серой пожухлой травы сменяются штрихами изумрудного мха и лишайников. Как отовсюду доносятся звуки капели. Небо сейчас стало высоким и пронзительно-синим, и мир вокруг словно оживал. Но Сигурда больше не было, и ничего из этого я не могла сделать: ни отправиться на прогулку, ни наслаждаться весной, ни прижаться к груди любимого. Вокруг пробуждалась природа, а во мне продолжали бушевать штормы и снежные бураны. Поэтому я мерзла. А может, дело было в проклятии, которое передалось моему малышу. Вдали показались колонны разрушенного храма, и я увидела, что холмы рядом, в прошлый мой визит покрытые драконоцветами, сбросили снег, а прекраснейшие божественные цветы полностью отцвели. Как и наш с Сигурдом брачный союз. Это означало, что приготовить новое лекарство для своего ребенка я не смогу. Не в этом году точно. Я вновь посмотрела на Сольвейг и понадеялась, что они не уничтожили эликсир. Не должны. Вряд ли конунг позволил бы его уничтожить. Я должна узнать, где он, и вернуть его себе. Потому что это — единственное, что позволит мне и малышу выжить. Нашему с Сигурдом малышу. Мое сердце по прежнему обливалось кровью, а скорбь стала моей постоянной спутницей, но я понимала, что буду жить для нашего ребенка. Ради него. Наш малыш не станет заложником конунга, как мой муж.