Глава третья

Мой страшный сон наяву: в доме, где жили поколения моих предков, где в любви и ласке родилась я, где отец читал мне о великих героях Севера, а мать расчесывала волосы золотым гребнем, за главным столом сидят люди, недостойные быть даже грязью на моих сапогах.

А я стою за стеной, глотаю слезы и жду, когда чаша проклятого убийцы опустеет - и он окликнет меня, словно служку в дешевой таверне.

Если бы только у меня был яд, все трое давно были бы мертвы, а я – свободна.

— Гляди, что я припрятала. – Кухарка, Старая Ши, украдкой тычет мне в руку горсть засахаренных фруктов и орехов. – Ешь, пока злыдень не видит.

Я думала, их уже не осталось. Богатые кладовые, в которых чего только ни было, давно опустели и стали мрачной обителью пауков и сколопендр. Почти все ушло на нужды нового правящего порядка, остальное отчим беспрерывно запихивал в свое ненасытное брюхо. Кое-что растащили слуги, подавшиеся в бега после того, как Красный шип едва не сгорел.

Я с горечью смотрю на горку сладостей и, чтобы не заплакать, втягиваю губы в рот, прикусывая до острой отрезвляющей боли. Этого не хватит даже чтобы утолить голод, но достаточно, чтобы воскресить в памяти времена, когда я была счастлива.

— Спасибо, Старая Ши, - ссыпаю угощение обратно в морщинистую ладонь и для верности сжимаю ее в кулак. – Мне правда не нужно.

В замке почти не осталось слуг, лишь те, которым не было куда идти, и несколько тех, кто сохранил веру памяти моих родителей. А Старая Ши, кажется, была всегда: я не помню кухню без ее круглой пухлой фигуры и вечно испачканного пряностями передника.

В ту ночь, когда по стене моей спальни поползла тень убийцы, сын Старой Ши прикрыл меня собой. Я должна этой женщине больше, чем уважение, потому что обязана жизнью.

Ужин тянется до поздней ночи: мы трижды меняем блюда и в конце подаем сладости с подогретым терновым вином, конфетами и медовыми кексами.

И когда Тьёрд, наконец, встает из-за стола, я молча радуюсь, что пытка унижением, наконец, закончится.

Но убийца снова подзывает меня, заставляя стоять столбом и ждать, пока он закончит выслушивать бредни моей сестры. Радует лишь то, что за весь вечер я ни разу так и не заметила интереса в его страшном взгляде. Что бы Намара о себе ни возомнила, она зря трудила рот, который, возможно, скоро снова пустит в дело, но уже по иному назначению.

— Я могу провести тебя в комнату, аэ’рим, - воркует сестра, но Тьёрд уже берет мой локоть и, развернув, словно куклу, ведет за собой.

— Дэми поможет мне принять ванну, - нарочно громко озвучивает свои намерения. – И до тех пор я отрублю ноги любому, кто посмеет переступить порог моей комнаты.

Жрица была права: лучше смерть, чем быть в долгу.

Но теперь это уже неважно.

Когда-то Красный шип был лучшим замком в округе. Наследство моего деда по материнской линии, обитель воителей Севера, в чьих жилах текла королевская кровь. Когда-то здесь были шумные застолья, а рев героических песен разносился по всей округе. Звенели, сталкиваясь, серебряные кубки, вино лилось рекой. А я любила украдкой забираться к отцу на колени и засыпать под песни скальдов, прославляющие богов и былинных героев.

Теперь от былого величия не осталось ничего.

Несколько комнат в полуразрушенной башне и разноцветные мхи из всех щелей.

Но именно сюда, вверх по выщербленным ступеням, ведет меня Тьёрд. Он словно слишком радушный хозяин: собирается устроить меня на ночлег, а не наоборот. А я даже рта раскрыть не могу, потому что он запросто может просто швырнуть меня вниз, и тогда где-то там, у подножия лестницы, моя голова лопнет, словно перезревшая тыква.

Потому что я для него – ничтожество, паршивая кхати, даром что в моих жилах течет кровь прародителей Севера.

Генерал останавливается лишь раз: когда мы поднимаемся на несколько этажей и оказываемся в полутемной сырой галерее, заполненной злыми сквозняками и вороньем. Наше появление вызывает возмущенное хлопанье крыльев, карканье - и я вскрикиваю, когда прямо над моей головой проносится огромная черная тень.

Нельзя показывать свою слабость перед тем, кто топчет могилы моих предков железным сапогом, и я изо всех сил стараюсь держать голову ровно. Но когда где-то под куполообразным потолком раздается возмущенное карканье - и на наши с Тьёрдом головы валит настоящий шквал птиц, я абсолютно бесконтрольно, повинуясь инстинктам, прижимаюсь к Тьёрду плечом.

Потому что испуганная женщина во мне кричит: он – сильный мужчина, он знает, как управляться с мечом, рядом с ним безопасно.

А другая часть меня, которая помнит огненный дождь, падавший градинами на мой дом, и воинов, которые вырезали всех, кто был в силах поднять оружие, требует прямо сейчас обхватить его за шею и вместе с ним кинуться с башни через дыру стене. Избавить Север хотя бы от одного тирана.

Тьёрд даже не шевелится. Он абсолютно спокоен - и сердце в его груди стучит ровно и медленно, как у крепко спящего. Он не отталкивает меня, но и не похоже, чтобы хотел воспользоваться шансом грязно облапать недостойную кхетку. Ему как будто все равно до происходящего, даже если вместо птиц на наши головы обрушится камнепад.

Но потом Тьёрд резко вскидывает руку - и сдавленный вороний крик заставляет меня еще сильнее вжать голову в плечи. Я стыжусь своего страха так сильно, что идея шагнуть за стену и уснуть вечным сном больше не кажется такой уж безумной.

— Посмотрит на меня, кхати, - приказывает тиран, и я тут же широко распахиваю глаза.

Стальные пальцы с какой-то особой смертельной осторожностью стискивают черное трепыхающееся тело. Я еще не знаю, что он хочет показать, но мне уже жаль ворона. В чем-то мы с ним похоже: он тоже просто хотел защитить место, которое считал своим домом.

— На что мне нужно смотреть, аэ’рим? – спрашиваю я, когда первая волна паники сходит и ко мне возвращается способность говорить.

— На урок, - говорит он, лишь на самую малость сжимая пальцы.

Ворон успевает издать лишь один короткий крик – и на моих глазах превращается в пепел. За мгновение короче, чем выдох между двумя ударами сердца. Перья, кровь и плоть, даже кости – все перемешивается в сизый прах, и Тьёрд лениво цедит его сквозь пальцы.

Это урок послушания? Угроза?

Но я и так боюсь его до смерти, какой бы храброй ни пыталась казаться самой себе.

— Я хочу поговорить с тобой о твоей сестре, - наконец говорит генерал. – Без свидетелей. Поэтому, - он еще раз с ног до головы окидывает меня оценивающим взглядом и не трудится показать хотя бы тень интереса, - увел нас обоих подальше от лишних ушей.

— Значит, мне не нужно прислуживать тебе во время купания?

Впервые он выглядит искренне удивленным, даже слегка приподнимает густую черную бровь, такую же неидеальную, как и все его лицо.

— Ты будешь прислуживать, кхати, потому что я так хочу.