Глава четвертая

Комната, в которой проведет ночь генерал, когда-то была спальней моих родителей. Она единственная из всех в этой башне, которая практически не пострадала во время нападения армии халларнов. Но, несмотря на это, пустует, потому что здесь стоит зверский холод. Большая часть труб, по которым шел теплый пар, пришла в негодность, и теперь они торчат из стен и пола обезглавленными ржавыми змеями. Комната родителей слишком велика, чтобы хоть немного в ней натопить, нужно потратить столько дров, сколько хватит на добрую треть месяца. Непозволительное расточительство. Не то что новое платье и шелковые ленты для Намары.

Тьёрд входит первым и бегло осматривается, а я мнусь у порога, не решаясь пройти дальше, потому что здесь еще слишком живы болезненные воспоминания последних лет. Сперва на той огромной кровати в муках скончался мой отец, а несколько лет назад, тихо и спокойно, проведя три дня в горячке, мать. Перед смертью ее разум затуманился, и она отошла в иной мир, даже не вспомнив, кто я и как меня зовут.

Словно и не было этих лет, словно ее тело только что завернули в саван и вынесли в усыпальницу, а в пыльном воздухе до сих пор стоит тонкий аромат можжевелового масла.

Слуги развели огонь в камине и расставили жаровни с лавовым камнем, но в комнате все равно холоднее, чем в могиле. Я потираю озябшие плечи, пока Тьёрд медленно обходит комнату, бросает взгляд на заваленную шкурными покрывали постель и скрывает за пологом, откуда вырывается облачко пара.

Что он хочет узнать о Намаре?

Или, может быть, я неверно задаю себе этот вопрос, и следует спросить себя: что я готова о ней рассказать? И будет ли это правда и только правда?

— Я жду, кхати, - доносится голос Тьёрда. – Или мне следует повторить урок на ком-то из твоих слуг? Может быть, на кухарке?

Как я могла думать, хоть бы самый краткий миг, что рядом с ним может быть безопасно?

Боги, покарайте меня слепотой и глухотой, если я еще раз так опрометчиво забудусь.

Генерал стоит около до краев наполненной мраморной ванной, в которой места хватит даже для двоих. На стенах купальни, под толстым слоем плесени и трещин, еще можно рассмотреть красивую вязь мозаики, но разруха неумолимо добралась и сюда.

— Сними, - отдает следующий приказ мой личный тиран на этот вечер.

Протягивает левую руку, и я долго вожусь со шнуровкой на стальном наруче с гравировкой в виде обломков меча. Вместо правой руки, оторванной от самого плеча, у него механический протез, который каким-то абсолютно непостижимым мне образом словно растет из его плоти, является естественным продолжением костей, суставов, мышц и сухожилий. Непонятная ни одному смертному природ халларнов, способность их тел сливаться с черным железом и алхимической сталью.

Однажды я видела воина, у которого была лишь одна нога из плоти и крови, а вместо половины лица стояла железная выпуклая пластина, начищенная, словно парадный щит. Однажды, я видела маленькую девочку с металлическим глазом. Однажды я видела такое, что лишь тень воспоминания вызывает острый приступ тошноты.

Я одергиваю руки, когда наруч с лязгом падает на пол.

— И это тоже, - Тьёрд поднимает руки и терпеливо ждет пока я, наконец, пойму, что от меня требуется.

Он хочет, чтобы я раздела его всего? Чтобы осталась наедине с обнаженным мужчиной?

Мои руки дрожат от смеси отчаяния и злости, когда я, стараясь не касаться его кожи, цепляю края рубашки и тяну ее вверх. Ткань нехотя обнажает необычно бледную для халларна кожу, покрытую россыпью крупных родинок, впалый живот, усыпанную шрамами крепкую безволосую грудь с маленькими темными сосками.

Я случайно задеваю один из них пальцем. Замираю, потому что Тьёрд издает тихий странный звук. Как будто на пиру мимо него пронесли самое вкусное блюдо.

— Это правда? – вдруг спрашивает он, когда рубашка падает на пол, а я испытываю желание заткнуть нос, чтобы не впитывать в себя запах своего врага. Так пахнет поле битвы и одинокий костер, и мужчина, который превращает кости в прах.

— Какую правду ты хочешь услышать о моей сестре, аэ’рим?

— Сейчас я хочу услышать правду о тебе. Ту, где одну маленькую глупую северянку поймали двое воинов, надругались над ней, а после решили проткнуть мечом и отправить во мрак. Но она каким-то чудом уцелела.

Мне нужен воздух, я задыхаюсь здесь, тону, словно в болоте.

Наощупь пытаюсь добраться до полога, за которым мой путь на свободу, но Тьёрд успевает дернуть меня обратно. Спина с болью врезается в его грудь, в глазах темнеет от тупой боли где-то между лопатками.

— Эти слухи правдивы, кхати? – на ухо спрашивает он.

Это не заигрывания и не флирт. Не попытка произвести впечатление или запугать.

Это исповедь палачу перед казнью.

— Нет, аэ’рим, - говорю я. – Это ложь.

И, словно скорая расправа за вранье, случайно прикусываю язык до крови.

Как только слова срываются с губ, ложь становится такой очевидной, что даже стены как будто вот-вот распахнут каменные рты и начнут высмеивать мою глупость. Но то, о чем он спрашивает – это хуже, чем остаться наедине с голым мужчиной. Это все равно, что стащить с себя кожу вместе со старым платьем. Вывернуть наружу старыми шрамами и смотреть, как он вытрет моей болью свои грязные сапоги.

Лучше уж смерть.

Но вкус крови во рту заставляет вспомнить, что еще совсем недавно я была готова упасть в ноги своему спасителю, потому что боялась расстаться с жизнь во имя ненавистного чужого бога.

Тьёрд может запросто разоблачить меня. Достаточно просто расстегнуть платье до самого низа и увидеть тот шрам: шириной в ладонь, ниже пупка, ровный и четкий, потому что тот меч был из алхимического серебра, убийственно острый и смертоносный. Я выжила только благодаря заботам и молитвам матери, но, когда пришел мой черед отдать ей долг, богам было угодно закрыть глаза и заткнуть уши.

— Я верю тебе, - говорит генерал, отпуская меня из хватки своей железной руки.

Хоть и живая у него такая же крепкая и сильная. Если бы захотел – мог просто смять меня в тряпичный ворох. И от этой мысли меня снова тянет сбежать. Но теперь держусь, стою, не шелохнувшись, чтобы не напороться на новые вопросы.

Только медленно и густо краснею, когда он стаскивает высокие сапоги, возится со шнуровкой потертых кожаных штанов и стаскивает их, абсолютно не стесняясь полной наготы.

Хорошо, что поворачивается спиной - и я могу держать глаза закрытыми, пока не раздается всплеск и звук льющейся на пол воды. Может хоть теперь он меня отпустит? В Шипе нет молодых служанок, но, если генералу приглянулась Намара, она не будет против потереть ему спину. Или потереться о него промежностью.

— Итак, - Тьёрд откидывает голову на край ванны, прикрывает глаза как от большой усталости. – Расскажи мне о Намаре.