Глава 1

Огонь всегда приходит за ней.

Элария помнит это ощущение: сначала тепло, почти ласковое, потом боль, которая стирает всё. Помнит, как пламя лизало подол её платья, как ткань чернела и скручивалась, как дым забивал лёгкие. Помнит лица, которые смотрели на неё сквозь марево: мачеха с торжествующей улыбкой, герцог Кроу с холодным равнодушием, священник, бормочущий молитву. Никто не отвернулся. Никто не заплакал.

Она помнит голос мачехи — сладкий, как гнилой мёд:

— Так заканчивают все, кто пытается играть не свою роль.

И помнит свой последний вздох. Не крик. Просто тишину. Пепел.

А потом — темнота.

Элария открыла глаза.

Потолок был знакомым: лепнина в виде виноградной лозы, трещина у левого угла, паутина, которую никто не убирал уже месяц. Она смотрела на эту трещину сотни раз в детстве. И в прошлой жизни — тоже. Но тогда она была старше. Тогда у неё было изуродованное лицо и сломанная душа.

Сейчас руки, лежащие поверх одеяла, были гладкими. Без шрамов. Без следов ожогов. Ногти — чистые, розовые. Кожа — нежная, как у девушки, которая никогда не знала нищеты.

Элария села рывком. Сердце колотилось где-то в горле. Она огляделась: своя спальня в доме Нордвудов. Тот же комод с отломанной ручкой, тот же гобелен с охотничьими псами, то же окно, за которым занимался рассвет. На столике у кровати — маленькое зеркало в серебряной оправе.

Она схватила его.

Из отражения на неё смотрела восемнадцатилетняя девушка. Бледное лицо, тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам, серо-голубые глаза, в которых застыл ужас. Ни шрама через левую щёку. Ни обвисшей кожи. Ни седых прядей, которые появились после монастыря. Просто юная, испуганная Элария.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…

Пальцы сами потянулись к лицу. Она провела по щеке, по подбородку, по губам. Гладко. Цело. Живо.

За окном пропел петух. Где-то внизу звякнула посуда — кухарка начала готовить завтрак. Знакомые звуки. Дом ещё спал, но уже просыпался. Элария опустила зеркало и уставилась на свои руки. На запястье левой руки — там, где в прошлой жизни был тонкий белый шрам от верёвки, — не было ничего. Кожа чистая.

Она попыталась вспомнить. Казнь. Огонь. Боль. А потом…

А потом она здесь.

Элария откинула одеяло. Ноги коснулись холодного пола. Она встала, пошатнулась, схватилась за спинку кровати. Тело слушалось, но было чужим — лёгким, не знавшим голода и побоев. Она сделала шаг, другой. Подошла к окну. Во дворе конюх выводил лошадей. Мальчик-слуга нёс воду. Всё как всегда.

Но что-то было не так.

На календаре, висевшем у двери, была отмечена дата. Элария подошла, вгляделась. День её восемнадцатилетия. Тот самый день, когда виконт устроил бал, чтобы представить дочерей обществу. Тот самый день, за три дня до которого Кайен погиб на охоте.

Кайен.

Элария рванула дверь и выбежала в коридор. Босиком, в одной рубашке, с растрёпанными волосами. Она не думала о приличиях. Она думала только о брате.

— Кайен! — крикнула она, влетая в его комнату.

Мальчик спал. Шестнадцатилетний, худой, с вечно сбитым одеялом и растрёпанными светлыми волосами. Он был жив. Он дышал. Его грудь медленно поднималась и опускалась.

Элария зажала рот рукой, чтобы не зарыдать в голос. Слёзы текли по щекам, капали на пол. Она подошла, села на край кровати, коснулась его плеча.

— Кайен, — прошептала она. — Кайен, проснись.

Он заворочался, открыл глаза — сонные, голубые, как у матери. Увидел сестру, улыбнулся.

— Элария? Ты чего так рано? — Он зевнул. — И почему ты плачешь?

Она не могла ответить. Просто обняла его, прижала к себе, чувствуя тепло живого тела, слыша стук сердца. Живой. Не мёртвый. Не холодный. Живой.

— Ты мне снилась, — соврала она, отстраняясь и вытирая слёзы. — Будто ты ушёл и не вернулся.

Кайен фыркнул:

— Куда я уйду? Мне ещё на охоту через три дня. Отец обещал взять меня с собой.

Элария вздрогнула. Охота. Та самая охота, где стрела, выпущенная человеком мачехи, попала ему в спину. Тогда решили, что это несчастный случай. Потом — что брат был неосторожен. Но Элария знала правду. И теперь у неё было три дня, чтобы всё изменить.

— Не ходи, — сказала она резко. — Не ходи на охоту.

Кайен удивлённо моргнул:

— Почему? Это же tradition. Отец будет недоволен.

— Плевать на отца, — отрезала Элария. — Ты заболеешь. Я чувствую. У тебя жар.

Она коснулась его лба. Жара не было, но она сделала вид, что есть. Кайен засмеялся:

— Ты выдумываешь. Я здоров.

— Обещай мне, — настаивала она, глядя ему прямо в глаза. — Обещай, что не поедешь.

Он замолчал. Что-то в её взгляде, наверное, было такое, что он не стал спорить. Просто кивнул:

— Ладно. Обещаю.

Элария выдохнула. Первый шаг сделан. Но это только начало.

В коридоре она столкнулась с Мирой.

Служанка — ровесница, рыжеватая, с веснушками и вечно испуганными глазами — несла поднос с завтраком. Увидев госпожу босиком и в одной рубашке, она охнула:

— Леди Элария! Что вы делаете? Вы же простудитесь!

— Всё хорошо, — ответила Элария, но голос дрогнул. Мира была жива. В прошлой жизни она погибла, защищая её от людей мачехи. Тогда, в монастыре. Элария помнила, как Мира упала, пронзённая кинжалом, и как кровь заливала её платье.

— Леди? — Мира подошла ближе. — Вы побледнели. Присядьте.

— Ничего, — Элария покачала головой. — Просто… не выспалась.

Она смотрела на служанку, не в силах отвести взгляд. Мира была здесь. Живая, с целыми руками, без кровавых ран. Это казалось чудом.

— Давайте я помогу вам одеться, — предложила Мира, ставя поднос на столик в коридоре. — Бал сегодня. Нужно выглядеть идеально.

Бал. Элария почти забыла о нём. Сегодня вечером в доме соберётся весь цвет местной знати. Будет и принц Кассиан — второй сын короля. Холодный, опасный, известный как «Ледяной клинок». В прошлой жизни она видела его лишь мельком. Тогда он даже не взглянул на неё. А сегодня… сегодня всё могло быть иначе.

— Да, — сказала она. — Помоги.

В спальне Мира принялась расшнуровывать её рубашку, но Элария остановила её:

— Подожди. Ты порезалась?

Мира взглянула на свою руку. На указательном пальце был тонкий порез — видимо, от ножа на кухне. Кровь уже запеклась.

— Пустяки, — отмахнулась служанка. — Вчера порезалась, когда резала хлеб.

Элария взяла её руку. Порез был глубоким, хотя Мира и не показывала виду. Он мог воспалиться. В прошлой жизни Мира часто болела из-за таких вот ран, а лечить её было нечем.

— Дай сюда, — сказала Элария и, сама не зная зачем, провела пальцем по порезу.

Она почувствовала, как что-то тёплое, тягучее, как мёд, потекло из её груди в руку. Свет, невидимый глазу, но ощутимый кожей. Порез начал затягиваться. Кожа срасталась, кровь исчезала, и через мгновение на пальце Миры не осталось даже следа.

Мира ахнула и отшатнулась:

— Леди! Что вы…

Элария пошатнулась. Голова закружилась, в глазах потемнело. Она схватилась за спинку кровати, чтобы не упасть. По телу разлилась слабость, будто из неё выкачали всю силу. Она посмотрела на свою руку — та дрожала.

— Никому, — прошептала она, хватая Миру за запястье. — Никому не говори. Поняла?

Мира испуганно кивнула. Глаза у неё были круглые, как блюдца.

— Что это было?

— Не знаю, — соврала Элария. — Но это наш секрет. Ты поняла?

— Да, леди.

Элария отпустила её и села на кровать. Сердце колотилось, во рту пересохло. Она только что использовала дар целительства. Тот самый дар, о котором знала в прошлой жизни лишь по слухам. Лунное дыхание. Магия, за которую сжигали на кострах. И она отдала часть себя, чтобы залечить пустяковую царапину.

Она посмотрела на свои волосы. Среди тёмных прядей, у самого виска, блеснула седая нить.

Значит, цена реальна.

Днём, когда Элария уже оделась и привела себя в порядок, в коридоре послышались шаги. Она узнала их сразу — тяжёлые, уверенные, с лёгким постукиванием трости. Мачеха.

Леди Марбелла вошла в комнату матери без стука. Элария шла следом, держась в тени. Она видела, как мачеха поставила на столик поднос с чайником и чашкой.

— Дорогая Иоланта, — проворковала она, — вы совсем бледны. Я заварила вам укрепляющий чай. Пейте, пока горячий.

Мать Эларии, леди Иоланта, сидела в кресле у окна. Она выглядела усталой, осунувшейся. В прошлой жизни она умерла через год — медленно, мучительно, от яда, который подливала ей мачеха. Элария помнила, как мать таяла на глазах, как врачи разводили руками, как никто не мог понять, что с ней происходит.

— Спасибо, Марбелла, — тихо сказала Иоланта. — Вы так добры.

Элария стиснула зубы. Добрая. Мачеха была доброй, как змея, которая греется на солнце перед тем, как укусить.

Она вышла из тени.

— Матушка, — сказала она, — позвольте, я сама налью вам чай.

Марбелла обернулась. В её глазах мелькнуло раздражение, но улыбка осталась на месте.

— Элария, милая. Ты уже встала? Я думала, ты отдыхаешь перед балом.

— Я выспалась, — ответила Элария, подходя к столику. — И мне хочется провести немного времени с матушкой.

Она взяла чайник. Пальцы дрожали. Она знала, что в чае — яд. Мышьяк с лунным корнем. Достаточно одной чашки, чтобы через месяц мать начала угасать. Две чашки в день — и к весне её не станет.

Элария налила чай в чашку. Потом, будто случайно, задела поднос локтем. Чайник опрокинулся, и часть жидкости выплеснулась на скатерть. Марбелла вскрикнула, отшатнулась.

— Ах, простите! — воскликнула Элария. — Я такая неловкая!

Она схватила салфетку и принялась вытирать лужу. В суматохе она быстро высыпала в карман передника щепотку порошка, который остался на дне чайника. Маленький, сероватый, почти незаметный.

— Ничего, ничего, — процедила Марбелла сквозь зубы. — Я прикажу принести ещё.

— Не стоит, — вмешалась Иоланта. — Я не хочу чаю. Спасибо, Марбелла.

Мачеха поджала губы, но отступила. Бросив на Эларию подозрительный взгляд, она вышла. Дверь закрылась.

Элария выдохнула. В кармане лежал порошок. Доказательство. Но кому его показать? Отцу? Он не поверит. Слугам? Они донесут. Оставался один человек — мастер Тибо, старый аптекарь, который когда-то помогал её матери. Он жил на окраине города и знал о ядах больше, чем все лекари вместе взятые.

— Дочка? — позвала Иоланта. — Что с тобой? Ты сама не своя.

Элария обернулась. Мать смотрела на неё с тревогой. В её глазах — усталых, но всё ещё красивых — было столько любви, что сердце сжалось.

— Всё хорошо, матушка, — сказала Элария, подходя и целуя её в лоб. — Просто дурной сон.

— Ты плакала.

— Приснилось плохое. Но теперь всё будет иначе.

Она выпрямилась. В зеркале напротив отразилась девушка с тёмными волосами и серо-голубыми глазами. В её взгляде больше не было страха. Только решимость.

— Я обещаю, — прошептала Элария. — Я всех вас спасу.

Вечером, когда стемнело, она накинула плащ и выбралась из дома через чёрный ход. Мира помогла ей — придумала, что госпожа хочет подышать воздухом перед балом. Элария шла по грязным улицам нижнего города, прижимая к груди маленький свёрток с порошком. Аптека мастера Тибо находилась в переулке за ратушей. Свет в окне ещё горел.

Она постучала. Дверь открыл сгорбленный старик с седыми волосами и пронзительными глазами.

— Леди Элария? — удивился он. — Что вы делаете здесь в такой час?

— Мне нужна ваша помощь, мастер Тибо, — сказала она, входя. — И, боюсь, это вопрос жизни и смерти.

Она выложила на прилавок порошок.

Тибо взял его, понюхал, растёр между пальцами. Потом посмотрел на Эларию долгим взглядом.

— Где вы это взяли?

— Это не важно. Что это?

— Мышьяк с лунным корнем, — медленно произнёс аптекарь. — Смертельный яд. Его продают только по лицензии. И выдаёт такие лицензии…

— Герцог Кроу, — закончила Элария.

Тибо кивнул. Потом его взгляд упал на её запястье. Там, где раньше не было ничего, теперь проступал тонкий серебристый знак — полумесяц с тремя звёздами.

— Откуда это у вас? — прошептал он, отшатнувшись.

Элария посмотрела на свою руку. Знак. Тот самый знак, который в прошлой жизни появился у неё только после смерти матери. Теперь он был здесь. С самого начала.

— Что это? — спросила она.

Тибо опустился на табурет. Лицо его побледнело.

— Это печать Лунарии, — сказал он. — Знак королевской крови. Знак целителей. Я думал, они все мертвы.

Элария сжала руку в кулак.

— Значит, не все.

Она вышла из аптеки в холодную ночь. Над городом висела луна — яркая, полная, насмешливая. Элария подняла голову и посмотрела на неё.

— Я вернулась, — прошептала она. — И на этот раз я не буду пешкой.

Где-то вдалеке завыла собака. Элария запахнула плащ и зашагала к дому. Впереди был бал. Впереди был принц. Впереди была месть.

И она не собиралась проигрывать.