Глава 35

Я понял, что медлить больше нельзя, когда увидел ее после третьего допроса.

Меня не пустили в камеру во время пытки — Морвус сослался на мое отстранение и выставил стражу у входа в темницу. Я стоял в коридоре, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, и слушал ее стоны. Слышать это было страшнее любых воплей. Глухие удары магии, потому что Обруч Боли разряжался с каждым ее напряжением. Голос Морвуса, такой спокойный, методичный, безжалостный, как тиканье часов, отсчитывающих время до ее смерти.

Это длилось часами. Я не знаю, сколько именно. Я потерял счет времени, стоя в этом темном коридоре, слушая, как они ломают ее. По кусочкам. По крупицам.

Когда инквизиторы наконец вышли, их лица были скрыты масками, но я чувствовал их удовлетворение. Морвус прошел мимо, даже не взглянув на меня. Один из его людей сказал: «Допрос продолжается завтра» — и они ушли.

Я рванулся внутрь. Влетел в камеру и замер.

Она лежала на каменном полу, свернувшись калачиком. Лицо белое как мел, под глазами черные круги, такие глубокие, будто кто-то продавил их пальцами. Из носа сочилась кровь — тонкая струйка, пачкающая солому. Губы искусаны в кровь, на нижней губе запекшаяся корка. Руки, все еще скованные кандалами, дрожали мелкой, непрерывной дрожью от истощения.

Она была в сознании. Ее голубые глаза, обычно такие яркие, с вызовом, с живым огнем внутри, теперь смотрели в потолок — остекленевшие, ничего не видящие. Я видел этот взгляд у людей, которые побывали на грани. У тех, кто уже не надеялся.

— Селения, — позвал я, опускаясь на колени рядом с ней.

Она не ответила. Только едва заметно дрогнули веки, будто она не верила, что кто-то пришел.

Я осторожно коснулся ее лица, боясь причинить еще большую боль. Ее кожа была холодной, липкой от пота, с мелкими бисеринками на лбу. Она вздрогнула от моего прикосновения, но не отстранилась. Наоборот, чуть повернула голову, будто искала тепло моей ладони. Этот жест, такой доверчивый, почти детский — ударил меня под дых сильнее, чем любой кулак.

— Тамир, — прошептала она. Голос едва слышен — хриплый, надтреснутый, сорванный криком.

— Я здесь, — сказал я. — Я рядом.

Я взял ее за руку. Ее пальцы такие холодные, тонкие, слабо сжали мои.

Корвин вошел следом, бесшумно, как тень. Опустился рядом со мной, провел быструю диагностику. Его выцветшие голубые глаза, обычно спокойные и чуть насмешливые, стали мрачнее тучи.

— Сильное истощение магического резерва, — сказал он тихо. — Подавители блокируют восстановление. Физически она тоже на пределе. Еще один такой допрос и она не выживет. Сердце не выдержит.

— У нас есть восстанавливающее зелье? — спросил я.

— Есть, — Корвин помолчал. — Но в моей башне. Если я принесу его сюда, инквизиторы заметят. Они следят за каждым моим шагом, ваша светлость. Особенно после того, как я пытался вмешаться в прошлый раз.

Я стиснул зубы так, что хрустнули. Смотрел на нее — бледную, измученную, беззащитную. На ее лицо, которое в тусклом свете магического светильника казалось восковой маской. На ее руки, дрожащие даже в покое.

И в этот момент я принял решение. Окончательно и бесповоротно.

— Мы вытащим ее, — сказал я. — Сегодня ночью.

Корвин поднял голову. В его глазах не было удивления, только спокойная, тяжелая решимость.

— Ты понимаешь, что это значит? Если узнают, то Инквизиция объявит тебя врагом короны. Ты потеряешь титул, земли и власть. Тебя будут преследовать до конца дней. Бежать придется так далеко, что даже Опальные Земли покажутся раем.

— Они не узнают, — ответил я. — Организуем все так, будто она сбежала сама.

— А подавители? — Корвин кивнул на кандалы. — Их невозможно снять без ключа Морвуса или мощного артефакта.

— Я знаю, — я достал из-под кучи соломы амулет. Тот самый, что Корвин передал Селении. — Ты говорил, он ослабляет подавители.

Корвин взял амулет, покрутил в пальцах. Его лицо стало задумчивым.

— Да ослабляет. Но чтобы снять их полностью, нужен мощный выброс магии. Инквизиторы почувствуют. У них есть артефакты слежения за магическими всплесками.

— Поэтому ты создашь отвлекающую аномалию, — сказал я. — В другой части замка. Выброс темной энергии, имитирующий прорыв отступников. Инквизиторы не смогут проигнорировать такой выброс. Это их долг.

Корвин молчал. Смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я знал, что он оценивает риски. Просчитывает шансы. Старый маг никогда не действовал вслепую.

— У меня есть старое подземелье в восточной башне, — сказал он наконец. — Никто туда не ходит. Сыро, темно, пахнет крысами. Идеальное место для ложного прорыва. Я создам аномалию там. Если повезет, инквизиторы уйдут на полчаса. Не больше.

— Мне хватит.

— Куда ты ее увезешь? — спросил Корвин. — Не в замок же.

— Есть старая охотничья башня на границе Опальных Земель. Заброшена. Никто о ней не знает, последний раз мы там были еще четыре года назад. Даже Илиада не вспомнит о ней Там она сможет восстановиться. Я сам построил ее когда-то, как убежище на случай войны. Стены крепкие, есть запас воды и дров.

Корвин снова кивнул.

— Я подготовлю припасы. Еду, воду, целебные травы, восстанавливающие зелья. Оставлю в условленном месте у старой мельницы.

Он помолчал, потом добавил:

— И передам ей восстанавливающее зелье. Сегодня же. Через того же стражника, что носит еду. Инквизиторы проверяют камеру, но не обыскивают ее. Если она выпьет зелье до побега, у нее будут силы хотя бы сидеть в седле.

— Сделай это, — сказал я.

Корвин посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты рискуешь всем, ваша светлость. Ради девушки, которую знаешь меньше месяца.

— Знаю, — ответил я.

— Она того стоит? — спросил он тихо.

Я посмотрел на Селению. На ее бледное лицо с закрытыми глазами. На слабое, едва заметное дыхание, которое поднимало и опускало ее грудь. На ее руки — такие тонкие, такие беззащитные, которые все еще держали меня, даже в беспамятстве.

— Да, — сказал я. — Стоит.

Корвин помолчал. Не стал спрашивать, почему я так уверен. Может быть, он уже знал. Может быть, догадывался. Старый маг всегда видел больше, чем говорил. Он пережил моего отца, пережил войну с демонами, пережил смерть Элианы. Он видел, как я гнил заживо четыре года. И теперь, наверное, видел то, что я не решался признать даже самому себе.

— В полночь, — сказал он наконец. — Я создаю аномалию. У тебя есть полчаса. Не больше.

Он ушел — бесшумно, как и пришел. Его шаги затихли в коридоре, хлопнула тяжелая дверь.

А я остался сидеть рядом с Селением. Держал ее за руку. Ждал.

***

В полночь замок вздрогнул.

Я чувствовал это даже на расстоянии — глухой удар темной энергии, прокатившийся по подземельям. Корвин создал аномалию. Крики, топот ног, звон оружия. Инквизиторы, как и предполагалось, рванули в восточную башню, охотники на темную магию не могли проигнорировать такой выброс. Я слышал, как Морвус выкрикивал приказы, как лязгали засовы, как десятки ног топали по каменным лестницам.

Я спустился в темницу через черный ход — узкий и темный, пахнущий плесенью и старым камнем. Стражник, которого я предупредил, что буду проводить «дополнительный допрос», пропустил меня без вопросов. Его лицо было равнодушным, почти сонным. Он не знал, что происходит на самом деле, и это было правильно. Чем меньше он знает — тем лучше для него. И для меня.

Селения сидела на скамье, прислонившись спиной к стене. Она была в сознании — Корвин выполнил обещание и передал ей восстанавливающее зелье. Ее лицо все еще было бледным, под глазами залегли тени, а на губах запекшаяся кровь. Но голубые, усталые, но живые глаза смотрели на меня.

— Тамир? — прошептала она. — Что происходит? Я слышала шум. Крики.

— Мы уходим, — ответил я, опускаясь рядом с ней. — Сейчас.

Она не спросила куда. Не спросила зачем. Только посмотрела на меня долгим взглядом, тем самым, от которого у меня сжималось сердце. В нем было и доверие, и страх, и что-то еще, что я боялся назвать.

Она кивнула.

Я достал амулет. Влил в него свою магию, всю, что мог собрать. Каждую искру, каждый крошечный запас, который остался после бессонных ночей. Амулет засветился — сначала мягко, голубоватым светом, потом ярче, ослепительнее, заливая камеру зеленоватым сиянием.

Я прижал его к кандалам на ее запястьях. Металл задрожал, нагрелся, загудел — низко, тревожно, будто живой. Я чувствовал, как моя магия утекает, как силы покидают тело. Перед глазами поплыли темные круги. В ушах зашумело. Я стиснул зубы и держал амулет, пока он не раскалился так, что я почувствовал жар даже через перчатку.

Раздался щелчок. Сухой, звонкий, как выстрел. Кандалы упали на пол. Тяжело, с глухим стуком.

Я пошатнулся, уперся рукой в стену, чтобы не упасть. В висках стучало — больно и навязчиво. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту пересохло. Но я держался. Я не мог упасть. Не сейчас.

Она глубоко, прерывисто вздохнула. Как человек, который только что вынырнул из ледяной воды. Магия начала медленно возвращаться к ней, я чувствовал это кожей. Тепло разливалось по ее венам, согревая ее изнутри. Она оживала.

— Можешь идти? — спросил я.

Она попыталась встать. Ноги подкосились — мышцы отказали после дней без движения. Она рухнула бы на пол, если бы я не подхватил ее.

— Прости, — прошептала она. Ее голос дрожал — от слабости, — Я… я не могу.

— Не извиняйся, — сказал я.

Я поднял ее на руки. Она была пугающе легкой. Слишком легкой для того, кто так много значил. Она доверчиво, беззащитно прижалась ко мне, уткнулась лицом в изгиб моей шеи. Ее дыхание было теплым, прерывистым, с тихим присвистом. Сердце билось слабо, но упрямо. Я чувствовал его сквозь ткань своей рубашки.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она. Голос едва слышен.

— Потому что я должен, — ответил я, шагая к черному ходу.

— Должен кому?

Я не ответил. Слова застряли в горле, потому что правдивый ответ — «тебе» — означал бы признание того, во что я сам еще не до конца верил.

Она не настаивала. Только прижалась крепче, и я почувствовал, как ее пальцы сжали ткань моей рубашки — слабо, но цепко. Она держалась за меня. Доверяла мне.

***

Черный ход вывел нас к старой конюшне.

Ночь была холодной, звездной и ветреной. Ветер трепал гриву Вихря, который уже ждал нас, вороной жеребец нервно перебирал копытами, косил красным глазом, будто чувствовал, что происходит что-то неладное.

— Тихо, — сказал я, погладил его морду. — Тихо, мальчик. Все хорошо.

Я усадил Селению в седло, сел позади нее. Она оперлась на меня. Закрыла глаза. Ее руки обхватили мою талию.

— Держись, — сказал я.

Я пришпорил Вихря, и мы сорвались с места. Ветер хлестал в лицо, холодный, колючий. Звезды над головой казались чужими, далекими и равнодушными. Но я не смотрел на них. Я чувствовал ее. Тепло ее тела, биение сердца, ее дыхание на моей шее.

Она была жива. Я вытащил ее. И теперь я сделаю все, чтобы защитить ее. Чего бы это ни стоило. Даже если придется объявить войну Инквизиции. Даже если придется потерять все — титул, земли, власть, даже саму жизнь.

Потому что когда я смотрю на нее, я чувствую то, что не чувствовал четыре года. И это пугает меня больше, чем Инквизиция. Больше, чем смерть. Больше, чем правда, которую я боюсь узнать.

Кто она? Самозванка? Одержимая? Или действительно та, кого я потерял? Я не знаю. Но я узнаю. Клянусь.