Глава 39

Погоня длилась уже четвертые сутки.

След Илдианы петлял, как загнанный зверь — через густые леса, вонючие болота, заброшенные деревни, где давно не было живых. Она знала эти земли. Знала, где можно спрятаться, где запутать следы, где устроить засаду. Но мы шли за ней неотступно. Морвус со своими инквизиторами, и мой отряд.

Она держалась в седле уверенно, хоть я и видел, что первые дни после темницы давались ей тяжело. Но с каждым днем силы возвращались. Щеки порозовели, движения стали быстрее, взгляд острее. Она снова была той Селенией, которую я помнил по тренировкам и патрулям. Сильной, быстрой и Опасной.

И я не мог отвести от нее глаз. Ловил себя на том, что смотрю, как она сидит на своем жеребце. Прямая спина, легкая рука на поводьях, плавные движения в такт коню. Как поправляет волосы, выбившиеся из хвоста. Как улыбается, когда Вихрь тычется мордой в ее плечо, требуя ласки.

Каждое ее движение отзывалось во мне глухой, ноющей болью. Она была так похожа на Элиану. Не внешностью, а тем, как она двигалась. Как смотрела. Как улыбалась. Как сжимала губы, когда злилась. Как хмурила брови, когда думала.

Я не знал, кто она на самом деле. Самозванка? Одержимая? Или действительно та, кого я потерял четыре года назад? Ответа не было. Но я знал одно, что когда она рядом, браслет на моем запястье светится. Когда она улыбается, я забываю дышать. Когда она смотрит на меня, я чувствую то, что не чувствовал с тех пор, как Элиана умерла.

И это пугало меня до смерти.

Я пытался заботиться о ней. На переправе через бурный ручей подал руку — она приняла, и ее пальцы на мгновение сжали мои. Теплые и живые. Я отпустил первым. Когда вечером у костра она поежилась от холода, я молча снял плащ и накинул ей на плечи. Она подняла глаза — голубые, с золотыми искрами от пламени, и хотела что-то сказать. Я отвернулся раньше, чем она успела.

Я старался держать дистанцию. Не позволял себе лишнего взгляда, лишнего слова, лишнего прикосновения. Потому что боялся. Боялся, что если коснусь ее по-настоящему, больше не смогу остановиться. Боялся, что она не простит меня. За то, что я сделал с ней. За то, кем я стал. За четыре года боли и тьмы, в которую я превратил свою жизнь и жизни других.

И боялся, что простит. Потому что тогда я должен буду простить себя. А это было невозможно.

На пятый день мы остановились на привал у лесной реки.

Место было тихое, уединенное, старые ивы склонялись к воде, солнечные лучи пробивались сквозь листву, рисуя на поверхности золотые узоры. Морвус объявил, что мы задержимся здесь на пару часов — нужно дать отдых лошадям и пополнить запасы воды.

Я отошел вниз по течению, туда, где река делала излучину и скрывалась за густым кустарником. Разделся, сложил одежду на камне и вошел в воду. Холодная, чистая, она смывала пот и усталость последних дней. Я стоял по пояс в воде, подставив лицо солнцу, и пытался ни о чем не думать.

Не получалось.

Перед глазами стояла Селения. То, как она сидела в седле. Как улыбалась Вихрю. Как смотрела на меня у костра — с благодарностью за плащ и с вопросом, который не задавала вслух.

Я тряхнул головой, отгоняя мысли. Бесполезно. А потом я услышал всплеск. Повернул голову — и замер.

Она вынырнула прямо передо мной. Вода стекала по ее лицу, по плечам, по обнаженной груди. Волосы, намокшие и потемневшие, прилипли к шее и спине. Капли блестели на коже в солнечном свете.

Она не видела меня — течение снесло ее из-за поворота, и она оказалась здесь случайно. Так же, как и я. Она подняла руку, чтобы убрать волосы с лица, и замерла.

Наши взгляды встретились.

Вода едва доходила до пояса. Между нами было не больше трех шагов. Я видел каждую черточку ее лица — расширенные голубые глаза, приоткрытые губы, капли воды на ресницах. Мой взгляд скользнул ниже — по изгибу шеи, по плечам, по груди, прикрытой лишь прядями мокрых волос.

У меня перехватило дыхание.

Она не шевелилась. Только смотрела на меня — и в ее глазах я видел то же, что чувствовал сам. Шок, дикое желание и страх.

Мгновение растянулось в вечность.

А потом я резко отвернулся. Вышел из воды быстрыми, рваными шагами. Схватил одежду с камня, даже не вытираясь, натянул штаны, рубашку. Пальцы дрожали, не слушались. Я не смотрел на нее. Не мог.

— Тамир, — позвала она.

Ее голос прозвучал тихо, почти неуверенно. Так непохоже на нее.

Я не ответил. Зашагал прочь, продираясь сквозь кустарник, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, но я не чувствовал боли. Чувствовал только одно — жгучее, невыносимое, сводящее с ума желание. И ужас от того, что я едва не сделал.

Я почти коснулся ее. Почти притянул к себе. Почти поцеловал.

Если бы я остался там еще на мгновение — не сдержался бы. А она не заслуживала этого. Не после всего, что я сделал. Не после того, как я арестовал ее, позволил пытать, держал в темнице. Не после того, как убил ее в прошлой жизни — пусть и не по своей воле, но моей рукой.

Я не имел права даже смотреть на нее. Не то что прикасаться.

Я вернулся в лагерь, ни на кого не глядя. Сел у костра, уставился в огонь. Рейна бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не спросила. Корвин понимающе хмыкнул и отвернулся. Морвус и его инквизиторы были заняты картами и не обратили внимания.

Через некоторое время она вернулась. Прошла мимо меня к своему месту у костра — мокрая, с распущенными волосами, закутанная в плащ. Села, не глядя в мою сторону. Взяла кружку с водой, сделала глоток.

Я смотрел на нее и ненавидел себя.

За то, что убежал. За то, что не убежал раньше. За то, что вообще оказался в этой реке. За то, что не мог перестать думать о том, как она выглядела — обнаженная, с каплями воды на коже, с глазами, полными того же желания, что разрывало меня изнутри.

Она подняла голову. Наши взгляды встретились. На мгновение — только на мгновение, но я увидел в ее глазах отражение собственной муки. А потом она отвернулась.

Я сжал кулаки так, что побелели костяшки. Браслет на запястье горел ярко, яростно, отчаянно. Как и мое сердце. Как моя душа. Как все, что я не мог ей сказать.

***

Селения

Вечер опустился на лагерь густыми сумерками.

Инквизиторы ушли проверять посты, Корвин и Бранн отправились к реке набрать воды, Рейна и Финн возились с лошадьми. Мы остались у костра вдвоем.

Я сидела на поваленном бревне, смотрела в огонь и чувствовала, как напряжение последних дней сгущается в воздухе между нами. Оно было почти осязаемым, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Тамир сидел напротив. Смотрел в сторону, куда угодно, только не на меня. Его плечи были напряжены, челюсти сжаты. Браслет на запястье мерцал тускло, но ровно — живой, пульсирующий в такт его сердцу.

Я больше не могла это выносить.

— Почему ты ушел?

Мой голос прозвучал тихо, но в тишине лагеря он был слышен отчетливо. Он вздрогнул, будто я ударила его.

— Ты знаешь почему, — ответил он, не поднимая глаз.

— Нет. Не знаю. Объясни.

Он вскочил. Прошел несколько шагов, остановился, резко развернулся. Его серые глаза наконец встретились с моими и в них была буря. Та самая, которая всегда предвещала взрыв.

— Потому что я не могу, Селения. — Его голос сорвался на хрип. — Не могу смотреть на тебя. Не могу быть рядом. Не могу прикасаться.

Он шагнул ко мне. Видела, как бьется жилка на его шее, как дрожат пальцы.

— Потому что каждый раз, когда я это делаю, — продолжил он глухо, — я вижу ее. Чувствую ее. И знаю, что я ее убил.

Я встала. Оказалась так близко, что наши лица были в нескольких дюймах друг от друга. Его дыхание касалось моей щеки — горячее, прерывистое.

— А если я скажу тебе, что она простила?

Он замер. Его глаза расширились, в них промелькнуло что-то — неверие, надежда, ужас. Все сразу.

— Ты не можешь этого знать, — прошептал он.

— Могу.

Я потянулась к нему. Он дернулся, пытаясь отшатнуться, но недостаточно быстро. Мои губы коснулись его.

На мгновение он застыл. Как статуя. Как человек, которого ударила молния. А потом он ответил.

Его руки обхватили меня, прижали к себе с такой силой, будто он боялся, что я исчезну. Поцелуй был глубоким, жадным, отчаянным. Он целовал меня так, будто тонул, а я была воздухом. Будто умирал, а я была жизнью. Будто четыре года боли, вины и одиночества выплескивались в этом одном поцелуе.

Я чувствовала его вкус — знакомый, родной, тот самый, который помнила с прошлой жизни. Чувствовала его руки на своей спине — горячие, дрожащие, требовательные. Чувствовала, как бьется его сердце — быстро, гулко, в унисон с моим.

Это было как возвращение домой. Как глоток воды после долгой жажды. Как первый луч солнца после бесконечной ночи. А потом он оторвался.

Отступил на шаг. Его грудь вздымалась, дыхание было рваным, хриплым. В серых глазах горел огонь — тот самый, который я помнила. Огонь желания. И огонь ужаса.

— Я не могу, — выдохнул он. — Я не достоин.

Он развернулся и пошел прочь. Его шаги были быстрыми, почти бегущими. Ветви кустарника сомкнулись за ним, скрывая от глаз.

Я осталась стоять у костра. Поднесла пальцы к губам. Они все еще горели. Все еще чувствовали его поцелуй. Я закрыла глаза.

Он ответил. Не сдержался. На одно мгновение, но ответил. И в этом поцелуе было все. Его боль. Его вина. Его надежда. Его любовь — та самая, которую он не позволял себе чувствовать.

Я села на бревно, обхватила колени руками. Смотрела в огонь и думала. Он почти поверил. Почти принял. Почти позволил себе любить.

Еще немного. Еще чуть-чуть. И он сдастся. И тогда я скажу ему правду. Всю правду. О том, кто я. О том, что я помню. О том, что я простила его — давно, еще в тот миг, когда умирала на балконе с его именем на губах.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему. Потому что знала, что он вернется. Возможно не сегодня, не завтра, но вернется.

И когда это случится, я буду ждать. Как ждала все эти четыре года.