Глава 25

Магистра Тибериуса Кроу допрашивали в подземельях замка. Я не присутствовала при этом, но напряжение, сковавшее городские улицы, было красноречивее любых слов. Оно пропитало каменные стены домов, затаилось в тенях длинных коридоров замка Ванторна и заставляло слуг говорить шёпотом.

Поздно вечером я прибиралась в большом кабинете, когда туда вошёл Вейдрич.

Я затаилась среди книжных полок, не желая лишний раз с ним встречаться.

Он сбросил плащ на спинку кресла и, подойдя к столу, наполнил бокал. На его лице играла привычная ленивая усмешка, но в глазах застыла холодная усталость.

В этот момент в кабинет вошёл Ванторн. Он молча опустился в кресло у камина, его лицо было мрачнее грозовой тучи.

— Крепкий орешек, наш магистр, — протянул Вейдрич, делая большой глоток. — Боится, но кого или чего — непонятно.

— Он не признался? — глухо произнёс Ванторн, глядя в огонь.

— Разумеется, нет, — фыркнул Вейдрич. — Зачем ему сдавать самого себя. Он подтвердил твою теорию, Рейнар. Ритуал действительно вытягивает жизненную сущность чародеек. Накапливает её где-то между мирами. Но как вернуть их обратно, он, разумеется, «не знает». — Вейдрич сделал ещё один глоток. — Врёт, конечно. Но расколоть его будет непросто.

В его голосе звучало профессиональное удовлетворение. Работа сделана, преступник пойман.

— Что ж, наша часть выполнена, — подытожил он, ставя бокал. — Преступник в тюрьме. Дальше пусть работает королевская служба дознания. Рано или поздно они вытянут из него всё.

Я замерла у книжного шкафа, сжимая в руке тряпку. Неужели это всё? Они просто будут ждать?

— Работа выполнена? — хозяин медленно повернул голову, и его голос прозвучал так тихо и холодно, что я невольно вздрогнула. — Девушки всё ещё в ловушке. Их сущность тает с каждым днём. Мы не сделали ровным счётом ничего.

— Мы сделали то, что должны были, — возразил Вейдрич, и в его голосе проскользнуло раздражение. — Мы нашли и обезвредили угрозу в Эсфире. Это была наша задача. Мы не всесильны, Рейнар.

— Пока они не вернутся, моя задача не выполнена, — отрезал Ванторн.

Он резко поднялся и вышел из кабинета, оставив за собой густую, звенящую тишину. Вейдрич проводил его тяжёлым взглядом, покачал головой и опустошил бокал.

Надежда, робко теплившаяся во мне после ареста магистра, угасала. Ванторн был прав. Мы стояли всё там же, у подножия неприступной стены, и с каждым потерянным часом крик о помощи, что я услышала в лавке оракула, становился всё тише.

***

Вечер опустился на замок, принеся с собой не покой, а вязкую, гнетущую тишину. Чтобы не сойти с ума от тревожных мыслей, я ушла к Эду. Его комната стала для меня тихой гаванью в этом холодном каменном море.

Мы сидели на мягком ковре у камина, где догорали последние угли. Я читала ему сказку о заблудившемся в лесу звёздном лучике, а Эд, прижавшись ко мне и обхватив руками колени, слушал, затаив дыхание. Его лицо в отсветах пламени казалось совсем детским, беззащитным. В нём не осталось и тени того дикого зверька, что метался в запертой комнате. Рядом со мной он становился просто мальчиком.

Я закончила читать и закрыла книгу. Эдвард сонно моргнул, а потом, к моему удивлению, взял мою руку и прижался к ней щекой. Его доверие было таким хрупким и таким безграничным, что сердце сжалось. Я осторожно погладила его по тёмным, растрёпанным волосам. В этот миг я была почти счастлива.

И в этот миг я ощутила его присутствие — кожей, каждым нервом.

Медленно подняла голову.

Ванторн стоял в дверном проёме, опершись плечом о косяк. Без плаща, в тёмно-синем камзоле. Тень скрывала его лицо. Я не знала, как долго он был там. Минуту? Час? Он просто смотрел на нас.

Смотрел так, как смотрит уставший, бесконечно одинокий отец на то, что уже считал потерянным навсегда. В его неподвижной фигуре было столько затаённой боли и тихой, почти невыносимой нежности, что у меня перехватило дыхание.

Хозяин шагнул в комнату — медленно, неслышно, словно опасаясь спугнуть хрупкую тишину, воцарившуюся между нами. Я замерла, не зная, чего ждать. Он опустился на пол у камина, спиной к огню, и молча наблюдал, как я глажу его сына по голове.

Эдвард, почувствовав присутствие отца, сонно приоткрыл глаза. На его губах дрогнула слабая улыбка.

— Папа… — прошептал он, и его пальчики, до того вцепившиеся в моё платье, разжались, потянулись к Ванторну.

Хозяин медленно, почти благоговейно, накрыл своей большой ладонью крошечную руку сына. Он не произнёс ни слова.

Мы долго сидели так втроём, в тишине и мягком свете догорающего камина.

Вскоре Эд уснул.

— Я уже и забыл, как в этих стенах звучит смех, — вдруг произнёс Ванторн. Голос его был глухим, хриплым. Он смотрел не на меня, а на спящего сына, но я знала, что эти слова предназначены мне. — До тебя здесь была только тишина.

Сердце забилось так громко, что, казалось, его стук услышали все обитатели замка. Я смотрела на его суровый профиль, на тень от ресниц на щеке, и видела перед собой смертельно уставшего, одинокого мужчину, который на одно мгновение позволил себе снять свою ледяную броню. И это откровение пьянило сильнее любого заклинания.

Ванторн медленно повернул голову, и его взгляд, наконец, встретился с моим.

Он медленно, с мучительной неторопливостью, подался вперёд, сокращая то ничтожное расстояние, что нас разделяло. Я замерла, не в силах ни отстраниться, ни вздохнуть. Мир сузился до его лица, до тёмных глаз, в которых отражалось пламя камина.

Его рука поднялась и осторожно коснулась моей щеки. Пальцы были грубыми, но прикосновение — обжигающе нежным. Он провёл большим пальцем по линии моей скулы, и по телу прошла дрожь.

А затем он меня поцеловал.

***

Ванторн отстранился резко и стремительно.

На одно короткое, застывшее в янтаре времени мгновение я всё ещё жила внутри этого поцелуя — в солоноватом вкусе его губ, в отчаянной, голодной силе, с которой он притянул меня к себе. Тепло, сладкое и губительное, всего на секунду разлилось по моим венам, но мгновенно испарилось, стоило мне встретиться с ним взглядом. То, что я увидела, заставило сердце сжаться в ледяной ком. Нежность, лишь на миг пробившаяся сквозь его ледяную броню, была сметена без следа. На её месте — пустыня изо льда и сожаления. Он смотрел на меня так, словно я была его главной, непростительной слабостью. Ошибкой, пятном на репутации, которое нужно немедленно стереть.

Горло сдавили спазмы, и на глазах предательски выступили слёзы, застилая его строгий профиль влажной пеленой. Я сглотнула, пытаясь взять себя в руки, но не успела вымолвить ни единого звука, как он заговорил. Его голос, ещё мгновение назад хриплый, низкий, снова зазвучал, как отточенная сталь.

— Этого не было, — произнёс он твёрдо. — Забудь обо всём.

Не дожидаясь ответа, он развернулся на каблуках и вышел из комнаты.

Ванторн оставил меня одну в гнетущей тишине, нарушаемой лишь ровным, безмятежным дыханием спящего Эда.

Я стояла, не в силах пошевелиться, впиваясь пальцами в складки платья, чувствуя, как его слова вонзаются в самое сердце ледяными осколками. «Забудь». Будто можно было просто вырвать из памяти это мгновение, отчаянную нежность, внезапную, ослепительную вспышку надежды, что опалила мне душу.

«Что же ты наделала, глупая Стрекоза? — прошептал внутри настойчивый, ядовитый голос. — Ты позволила себе поверить, что охотник, человек из плоти и закона, может разглядеть в тебе нечто большее, чем ведьму. А он лишь напомнил тебе, кто ты есть на самом деле. Преступница. Приговорённая. Ошибка, которую нужно исправить».

Я медленно опустилась на прохладный ковёр, прижав ладони к пылающим щекам. И впервые за долгое, долгое время позволила слезам течь солёными ручьями по лицу, капая на дорогую шерсть.

Дни, что последовали за той ночью, превратились в изощрённую пытку тишиной. Ванторн возвёл между нами стену — высокую, ледяную, неприступную. Он стал молчаливой тенью в собственном замке. Если я заходила в столовую, где он пил утренний кофе, он тут же, бросив полуслово слуге, поднимался и выходил, оставляя на столе нетронутую газету. Если наши пути пересекались в узком коридоре, его взгляд, холодный и отстранённый, скользил сквозь меня, будто я была пустым местом, пятном воздуха, не заслуживающим даже мимолётного внимания. Целый мир стал для меня символом изгнания.

На контрасте с холодной войной, бушевавшей в каменных стенах, город Эсфира за окном, казалось, окончательно оправился от недавнего страха. С моего наблюдательного поста у окна в гостиной я видела, как по улицам снова гуляют девушки в ярких платьях, слышала обрывки беззаботного смеха и далёкой музыки, доносившейся с главной площади. Паника улеглась, чародейки вернулись к своим повседневным делам, и жизнь города потекла своим чередом, спокойным и неуклонным. Эта мирная, почти идиллическая картина лишь сильнее подчёркивала, усиливая до боли, моё собственное чувство изоляции и тревоги.

Вейдрич почти не появлялся на этажах замка, пропадая в сырых подземельях, где, по обрывочным слухам стражников, он безуспешно пытался «расколоть» пойманного магистра.

Хозяин же запирался в большом кабинете на целые ночи. Из-под тяжёлой дубовой двери до самого рассвета пробивалась тонкая, упрямая полоска света свечи, говорящая о его бесконечных и бесплодных поисках ответа.

Убирая в комнатах хозяина, где я до сих пор, по странному стечению обстоятельств проживала, мой взгляд постоянно натыкался на висевший на стене зеркальный жезл. Для обычного, невидящего глаза — это был просто изящный предмет интерьера, кусок отполированного металла и матового стекла. Но для моего ведьмовского зрения он тускло светился изнутри холодным, синеватым свечением, похожим на свет далёкой, мёртвой звезды.

Свет служил для меня живым укором. Он безмолвно напоминал мне, кто я, откуда и почему тот единственный поцелуй был обречён с самого первого мгновения.

Единственной моей отрадой и спасением в эти тягостные дни по-прежнему оставался Эд. Я проводила с ним всё своё время, находя в его детской непосредственности, в его тёплых объятиях перед сном и безудержном смехе глоток чистого воздуха, спасавший от гнетущей тишины одиночества.

В один из таких вечеров Ванторн, как обычно, закрылся в большом кабинете, с головой уйдя в свои бесконечные поиски. Я только что уложила Эда спать, пропев ему колыбельную, и теперь сидела в глубоком кресле в соседнем маленьком кабинете, пытаясь читать старый роман. Но буквы упрямо расплывались перед глазами, не складываясь в слова, а в ушах стоял навязчивый звон тишины.

Внезапно по замку разлетелся ужасающий крик. За ним последовал торопливый топот сапог по каменным плитам коридоров — звук приближался, нарастая, становясь всё громче и тревожнее.

Сердце оборвалось. Я вскочила на ноги, инстинктивно почуяв неладное, и бросилась к двери, ведущей в холл. Одновременно со мной с противоположного конца коридора нёсся запыхавшийся стражник.

Его лицо было бледным, как мел, грудь тяжело вздымалась. Он даже не заметил меня, пролетел мимо, сбивая ногами ковёр, и, не стучась, распахнул тяжёлую дверь кабинета.

— Господин! — выкрикнул стражник, задыхаясь и хватая ртом воздух. — Беда!

Я шагнула следом и замерла в дверном проёме, вцепившись в косяк холодными пальцами. Хозяин стоял спиной к нам, склонившись над огромной картой Эсфиры, утыканной разноцветными флажками. Он медленно обернулся.

— Говори.

— Ещё трое! — выпалил тот, почти не дыша. — Три чародейки, господин! Пропали! В разных концах города, за последние два часа!