Глава 22. Фрейд

Степан и Иннокентий, матерясь про себя, пробирались по кустам следом за Михалычем и Пелагеей, раздирая ткань и кожу до крови. Собаки, почуяв чужаков залаяли и бросились навстречу, но старушка цыкнула на них, остановилась у крыльца и зажгла фонарь. Оглядев поочередно всех троих, так словно они были на допросе, она направила свет на Иннокентия, безошибочно идентифицировав его, как главного «виновника торжества».

— Ну что притихли, зайцы?! — хитро улыбнулась Пелагея, сверкнув золотыми зубами, — Всех Вас вылечу! У всех стоять будет и звенеть! Так заговорю, что сама земля содрогнется в экстазе, — бабка сжала кулак и потрясла в воздухе.

— Э… Пелагея, не знаю, как Вас по-батюшке, — Иннокентий поправил очки, — Тут как бы дело не столько в мужской потенции, сколько в том, что…

— В ней как раз милок и дело! Ты свой ебунок не туда пристроил, засранец, с того все и началось! — ошарашила Зайцмана проницательная Пелагея.

— Так-то оно так! — виновато опустил он голову, — Я виноват, я…

— Любишь ее, кошку свою строптивую? — сверкая глазами, спросила она.

— Люблю, — Иннокентий для весомости слов приложил руку к груди.

— Потому и не выходит у тебя свой ебунок в другое место вставить, — поцокала языком бабка, — Надо чтоб Маргоша назад тебя приняла!

— Сделайте, чтоб приняла, — закивал головой Зайцман, — Умоляю! Бабушка, Пелагея, прошу!

— Сделаю, сделаю! Только смотри! Второго раза не будет! — зловеще произнесла она.

— Клянусь! Никогда больше! — Зайцман грохнулся на колени.

— Ну вот это лишнее, милок, — закряхтела старушка, — Раздевайся давай, и в избу!

— Раздеваться? — удивлённо спросил Иннокентий, — Совсем?

— Ну да, я ж тоже врач! Мне доступ нужен к больному месту, — пояснила она, — Раздевайся! — скомандовала и добавила, — Трусы только оставь! А то ещё застудишь себе бубенцы.

Иннокентий бросился исполнять. Степан с невозмутимым видом наблюдал за происходящим.

— И ты, Мазай, раздевайся, — Пелагея повернула свет от фонаря на Михалыча.

— А я-то чё? Я ж просто привез, — пробормотал Михалыч, попятившись.

— Ты ж, засранец, не просто так их привез! — разоблачила его Пелагея, — Так что тебе тоже ебунок надо полечить.

— А он то тут причем? Все в порядке у меня, — пробурчал Михалыч.

— Нет хозяйки у твоего хозяйства, потому так вскоре ты его белочке грудастой вручишь! — возмутилась старушка, — А я сделаю так, что найдется та, что быстро у тебя всю стеклотару изымет!

— Может не надо? — с надеждой спросил Михалыч.

— Надо, Федя! Надо! Раздевайся, сказала! А то прокляну! — сверкнула глазами Пелагея.

Михалыч с казарменной скоростью принялся исполнять. Вместе с Иннокентием они, как дрессированные псы, разделись до трусов, кучкой сложив одежду на траву, бросились в дом.

— Ну а ты, мил человек! Чего так недоверчиво смотришь? — свет от фонаря осветил невозмутимое лицо доктора Мороза.

— Я, женщина, тут исключительно в профессиональных целях. Сопровождаю, так сказать, пациентов, чтоб не случилось с ними чего-нибудь, — Степан скрестил руки на груди, — И чем больше тут нахожусь, тем больше беспокоюсь, потому что нельзя их доверять той, у кого присутствуют все признаки абсессивно-компульсивного расстройства.

— Ах ты ж, ирод! Не веришь ты в силу русской земли! Ветер, солнце, травы, да наговоры мои помогут, в отличие от твоих пилюлек и замудренных слов! Ты чего нацепил то на себя, басурманин? — бабка схватила его за край рубашки.

— Полегче, бабушка! — Степан рванулся из ее рук, — Это между прочим от Versache — заявил он гордо, отряхивая комья земли и репьи с брючин.

— Хераче! — передразнила его Пелагея, — И все то тебе заграничное подавай! Родос, Багамы, тьфу, — смачно плюнула она наземь, — Сымай все это, быстро!

— Э… Так, женщина, я в этом Вашем оккультизме участвовать не намерен! — занервничал Степан.

— Я тебе, дурья башка, сейчас дам оккультизм, — Пелагея схватила внушительного размера хворостину, лежавшую на поленьях рядом с ней и хлестанула его по ногам.

— Полегче, полегче, бабушка, — попятился Мороз.

— Сымай, говорю! И тебя тоже вылечу! — она угрожающе двинулась в его сторону.

— Так, а меня то от чего?! — изумился Степан.

— У мужиков все горести от ебунков! Вон даже и Фрейд Ваш, прости Господи, это говорил! Так что твой полечим, и он тебя приведет к ладной русской девке, которой и будешь вставлять не на курортах заграничных, а здесь на Волге-матушке! Сымай говорю! — грозилась она.

Степан вздохнул, и нехотя принялся раздеваться.

— Я научу тебя патриотизму, ирод! — бурчала она, заходя за ним следом в избу.

К ночи похолодало и находится в одном белье было некомфортно. Рассадив гостей по скамьям, Пелагея схватила с полок пучки трав и связав их в метелку, подошла к Иннокентию. Взмахнув чудодейственным букетиком, она принялась охаживать чресла Зайцмана, да приговаривать:

— Ебунь-трава, стоян-трава твори чудеса. Чтобы ты Кеша ебался, не спеша. Чтобы Маргоша давала тебе лёжа, чтобы Ритка всегда была раскрыта, как улитка, чтобы на других не заглядывался, а с женой только радовался. И сядет Маргошка на твой конец и вернешься ты во дворец. В ночь цветения папоротника соврати ее, милок, и до конца жизни будет стоять твой ебунок.

Пелагея говорила скороговорками, не забывая обмахивать чресла Иннокентия, прикладывать к плечам, к груди и снова шлепать по промежности.

Степан стоял в сторонке и скептически наблюдал за представлением. Но покончив ритуал снятия проклятия с Зайцмана, Пелагея посмотрела на него, прищурив глаза и махнула метелкой, подзывая.

— А ну, поди сюда, ирод!

Степан боязливо приблизился. Бабка, взмахнув букетом полевых ромашек над чреслами психотерапевта, затараторила новый наговор.

— Степан, чтоб всегда стоял банан, а кокосы не замерзали, живчиков регулярно выпускали. Никуда ты Степан не денешься: вскоре влюбишься, да женишься. Чтобы девушка прибегала, ракушку раскрывала и ебунца до конца вставляла. Сексом нужно заниматься и полностью девице отдаваться…

Степан вздрагивал, уворачивался и ехидно усмехался от прибауток колдуньи. Когда Пелагея покончила с заговором на него, то принялась за Михалыча.

В конце ритуала все трое мужчин ощущали стойкое напряжение в паху. Михалыч довольно щерился, глядя на Пелагею, а вот Степан и Иннокентий стыдливо прикрывали восставшие члены руками. Тут даже скептически настроенный доктор Мороз стал верить в ее колдовские чары.

— И что нам теперь делать велите, милейшая повелительница ебунцов? — спросил он.

— Это не моя забота! Думайте, куда их пристроить! Да, только с умом! Пусть Ваши ебунцы вам, как компас, правильное направление укажут, — напутствовала их Пелагея, выставляя из избы.

Перед тем, как Иннокентий выскочил за порог, бабка, схватив его за резинку трусов, остановила и предупредила:

— И самое главное, милок…

— Да? — насторожился Зайцман.

— Вставить своей Маргоше ты должен не позднее дня Ивана Купалы — в ночь, когда папоротник зацветет, тогда проклятие снимется, а ежели не поспеешь… — тут ведунья развела руками.

— То что? — Иннокентий нервно сглотнул.

— Отсохнет ебунец, — вздохнула она и захлопнула дверь.