Глава 2. Спящий зверь

Егор

Волк спал.

Он спал уже так долго, что я порой забывал, каково это — чувствовать его присутствие под кожей. Обычно волк жил во мне, пульсировал в такт сердцу, требовал бега, охоты, простора. Теперь же он свернулся клубком где-то в районе солнечного сплетения и не подавал признаков жизни. Тяжёлый, коматозный сон. Единственный способ, которым звериный разум мог пережить боль потери.

Когда уже потерял всякую надежду.

Я рубил дрова. Топор со свистом рассекал воздух и с глухим, сочным стуком вонзался в чурбак, раскалывая его пополам. Раз. Два. Три. Мышцы горели приятной, привычной усталостью, заглушая мысли. Газа в нашей глуши нет и не предвидится, поэтому топить печь приходится только углём или дровами. Углём — когда лень. Дровами — когда хочется, чтобы в доме пахло летом, даже если за окном ноябрь.

Я вытер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел через забор.

По соседнему двору, спотыкаясь на кочках, шла девушка. Она тащила тяжёлую спортивную сумку, и это зрелище разрывало мне сердце. Девушка выглядела ужасающе. Бледная, почти прозрачная кожа, тёмные провалы вместо глаз, тонкие запястья, которые, казалось, можно было сломать одним движением. Она остановилась, перевела дух, прижала руку к боку и поморщилась так, что я невольно сжал челюсти.

Я нахмурился. Человек во мне чувствовал лишь обычное, человеческое сочувствие. Новая соседка болеет. Тяжело ей. Надо бы помочь, раз сама не может.

Я же не совсем одичал за это время.

Я хорошо помнил день, который разделил мою жизнь на «до» и «после». Мне тогда по документам было тридцать пять (хотя по факту я пережил три войны и одну революцию, но бумагам виднее). Я работал в пожарке. Привёз напарника в больницу с ожогами, сдал врачам и пошёл на выход.

И почувствовал.

Не знаю, как это описать словами. Мир просто перевернулся. Воздух вдруг стал густым, как горячий сироп. Запах. Он ударил в нос, заставил волка внутри взвыть и встать на дыбы, а человеческий разум отшибло напрочь. Пахло лесом после дождя, спелой земляникой и чем-то невообразимо родным, сладким и тёплым.

Истинная.

Я шёл на запах как зомби. И пришёл в родильное отделение. Меня, грязного, пахнущего гарью, как ни странно, пропустили. Видимо, решили, что я чей-то измученный отец.

Я прижался лбом к холодному стеклу. В третьем пластиковом корытце под лампами лежал крошечный комочек. Девочка. Она спала, сжав кулачки. Совсем маленькая, не как все остальные. Недоношенная.

Связь щёлкнула, как туго натянутая струна, впиваясь в самое сердце. Моя. Это слово пульсировало в висках, требуя подчинения. Мне хотелось выбить стекло, забрать её, завернуть в свою куртку и унести в лес, спрятать от всего мира. Но я был человеком в пропитанной дымом форме, а она — чужим и недоношенным ребёнком, которому нужна врачебная помощь.

Я не мог остаться. Мне нужно было время. Нужно было всё обдумать. Девочка-оборотень в обычном роддоме? Значит, либо оба родителя наши, либо отец очень сильный. Я вернулся следующим вечером. Хотел хотя бы познакомиться с её матерью.

Но в третьем корытце лежал другой младенец. Пухлый мальчик.

Паника, холодная и липкая, обдала меня с ног до головы. Я рванул к постам. Схватил за руку первую попавшуюся медсестру.

— Где она? — хрипел я, чувствуя, как волк рвётся наружу, ломая кости. — Девочка! Из третьего корытца! Где ребёнок?!

Медсестра посмотрела на меня с холодной брезгливостью. От неё пахло дешёвым кофе, хлоркой и усталостью.

— Успокойтесь, молодой человек. Та девочка умерла ночью. Недоношенная была. Не выжила.

— ВРЁТЕ! — прорычал я, и женщина в ужасе отшатнулась, уронив бумаги.

Я закрыл глаза, вдыхая воздух больницы. Я искал её запах. И я нашёл его. Слабый, угасающий, но он был. Он витал под потолком, на одежде врачей. А вот запаха смерти — того самого, гнилостного шлейфа, который мы, оборотни, чувствуем за версту — в отделении не было. Дети не умирали тут, несколько дней точно.

Я сошёл с ума. Я пробрался в кабинет врача, перевернул все журналы выписок. Объездил все адреса рожениц, обнюхал каждый дом, подъезд, даже мусорные баки.

Ничего. Словно она растворилась в воздухе. Кто-то забрал её. Кто-то скрыл её. А медсестра... медсестра просто солгала. От неё пахло липким, кислым страхом, когда я припер её к стене вопросами.

Её просто украли у меня.

———

Потом были годы.

Я продал всё. Сел в свой «УАЗ» и поехал. Я скитался по России, как призрак. Москва, Питер, Урал, Сибирь, южные степи. Я останавливался в каждом городе, в каждом посёлке. Я ходил по детским больницам, садам, школам.

Волк внутри меня выл и требовал. Иногда я просыпался на полу собственной съёмной квартиры с разодранной в кровь грудью и горлом. Зверь требовал искать. Зверь умирал от тоски.

Так прошло десять лет. Потом двадцать.

Надежда — эта жестокая сука — медленно вытекала из меня, оставляя лишь ржавую, ноющую боль. Я не старел физически, но чувствовал себя глубоким стариком.

А пять лет назад я просто устал.

Силы кончились. Волк внутри, измученный бесконечной погоней за призраком, в один день просто лёг. Закрыл глаза и провалился в сон. Я почувствовал это как физическую смерть. Грудь стала ватной, мир потерял краски.

Я вернулся в тот самый город. Обошёл каждый его уголок. Ничего. Купил участок в ближайшем заброшенном посёлке, у самой кромки леса, подальше от людей. Поставил небольшой дом из сруба, на одного. Я решил, что просто доживу здесь свой век. Тихо. Безнадёжно.

———

Бах!

Слышу, как она падает с коробкой. Звук глухой, тяжёлый.

Вздрагиваю, вырываясь из воспоминаний.

Кирпичи она, что ли, перевозит?

Топор в землю. Перепрыгиваю через забор — раз, и я уже на её территории, возле калитки.

Сидит на пороге. Держится за бок, тяжело дышит, рассыпавшиеся книги лежат рядом. От неё пахнет пылью, увядшими листьями и какими-то горькими, химическими лекарствами. Запахом угасания.

— Вам помочь? — хриплю я.

Она вздрагивает, пугается. Знакомлюсь и молча переношу её коробки на крыльцо.

Когда оказываюсь совсем близко, я вдруг замираю.

Я медленно провожу рукой по груди, прямо над сердцем.

Показалось.

Мне показалось, что где-то глубоко, в тёмной, непроглядной тишине шевельнулся мой волк. А в воздухе, перебивая запах сырых дров, пыли и её болезни, на долю секунды пронёсся едва уловимый, почти воображаемый шлейф спелой земляники.

Я усмехнулся своей паранойе. Сто тридцать лет, Егор, поздравляю, у тебя галлюцинации.

— Спасибо, — тихо говорит она, пряча взгляд.

— Если что — зовите. Помогу.

Разворачиваюсь и ухожу к себе. Во дворе сплёвываю на землю и снова поднимаю топор. Чурбак раскололся с громким треском.

———

Вечером поужинал, сходил в уличный душ. Вода из бака была тёплая, как парное молоко, и приятно смывала древесную пыль. Вытираюсь, смотрю на темнеющий лес.

По пути в дом вижу её. Сидит на крыльце, закутавшись в плед, смотрит на закат.

И тут происходит это.

Оборот. Резкий, неконтролируемый. Волк просто перехватывает управление, грубо отпихивая моё сознание на задворки.

И через секунду я уже вижу мир его глазами. Цвета тускнеют, но контуры становятся резкими, а запахи обретают объём, превращаясь в трёхмерную картину.

Я сижу на границе её участка со стороны леса, в высокой траве. Весь ушёл в обоняние. Пытаюсь понять, что он ищет, но ничего не чувствую. Только её запах. Больной, слабый. Ничего другого. Просто её.

Она как будто чувствует взгляд. Оборачивается.

Замечает. Глаза расширяются до предела.

В нос ударяет резкий, кислый запах страха. Она боится. Боится до дрожи, до онемения.

Волк напрягается. Он чувствует её ужас, и это причиняет ему физическую боль. Он отступает, прячется глубже в кусты, чтобы не пугать её.

Я пытаюсь перехватить контроль. Хватит, дурак, она сейчас инфаркт получит!

Не даёт. Упирается. Рычит на меня внутри головы, скаля клыки.

Ты её пугаешь, идиот!

Не слушает. Казалось, столько спал. Должен быть слабым, но я не могу подавить его.

И он сидит в траве под её окнами всю ночь. Не шелохнётся. Как страж. И я с ним. Чувствую каждую каплю росы на своей густой шерсти, слышу, как неровно бьётся её сердце за тонкой деревянной стеной.

Утром, когда небо начало сереть, я наконец смог вырваться и вернуться в дом. Завалился спать, без задних ног.

Мне для полного счастья только поехавшего волка не хватало. Честное слово.