Глава 24. Отец

Егор

Я стану отцом. Отцом. Сразу двоих.

Сто тридцать лет я прожил. Пережил две мировые войны, революцию, перестройку, дефолты, пандемии. Я мог бы умереть сто раз и ни разу не оставить после себя ничего, кроме пыли и воспоминаний. А теперь…

Не верю. Но это так. Точно. Их уже видно на УЗИ. Две крошечных точки на экране — такие маленькие, но такие желанные.

Либо судьба решила надо мной сжалиться и вывалила всё и сразу — после ста лет одиночества, — либо моя Катюша просто особенная. Невероятная. Моя единственная. Моя жизнь.

Она лежит рядом, улыбается, гладит живот. И я лежу рядом, лыблюсь, как придурок умалишённый. Снова. Кажется, это теперь моё постоянное состояние.

Дом мой ей нравится. Это хорошо. С детьми нужно быть поближе к цивилизации — к врачам и к стае. Мало ли что случится… Но пока мы возвращаемся в глушь. И нам придётся забрать с собой молодняк, иначе они реально с ума сойдут. Их волки уже сейчас скулят, мечутся, рвутся за нами. Альфа прав: без запаха пары они не выдержат и недели. Связь у них только проявилась — слишком хрупкая ещё. А они слишком молодые, слишком горячие.

Решаем ехать на следующий день, сразу с утра.

Вечером Марина ходит по дому, вздыхает, собирает сумки для детей, как будто они на Северный полюс уезжают, а не в деревню. — Как же они там будут? Они у меня такие несамостоятельные… Вещи постирать, поубирать, еды приготовить… Они же даже кашу не умеют варить!

— Вот пусть и привыкают к самостоятельности, — говорит Альфа, обнимая жену за плечи, хотя я вижу, как у него самого дёргается глаз. — А то совсем их избаловала, а мы с тобой наконец снова поживём для себя.

А дети их, по ходу, вообще не понимают, куда едут. Не представляют себе, что там пять домов жилых, два из которых пустуют. Что ближайший магазин — в сорока минутах езды по разбитой грунтовке. Что интернет там появляется, только если встать на крышу на одной ноге и поднять телефон к небу.

Волков на ночь не выпускаем. Решаем, что выпустим уже дома, в лесу, где Луне всё уже привычно.

А вечером Катя утаскивает меня с собой в ванную. Её сексуальный аппетит в последнее время растёт с пугающей скоростью.

— Гормоны, — шепчет она, кусая меня за плечо.

— Связь, — хриплю я в ответ, теряя голову от того, как её мягкие изгибы прижимаются ко мне.

Мы засыпаем без задних ног, спутавшись в простынях, и я вдыхаю её запах, пока она не начнёт дышать ровно.

А Волк внутри просто довольно урчит и закрывает глаза, потому что ему от нашей связи тоже хорошо.

———

Утром собираемся быстро. Заезжаем за молодёжью, грузим их вещи: у Миланы три чемодана, один из которых, я уверен, забит косметикой и ненужной ерундой, а Марк тащит какой-то гитарный чехол. Марк садится спереди, Мила — сзади с Катей. Мой старый УАЗ кряхтит, проседая на рессорах, но тянет.

— Егор, а ты принципиально машину не меняешь? — спрашивает Марк, глядя на потрескавшуюся приборную панель и вдыхая запах старого бензина и кожи. — Ждёшь, когда развалится?

— Очень смешно, умник. Я, между прочим, уехал в глушь доживать свой век. Не до машины было.

— Это ты удачно уехал доживать, — смеётся Мила с заднего сиденья.

— И не говори…

Она замолкает на секунду, потом: — Вообще, конечно, у вас всё как в сказке… Это точно судьба. Вселенная, Бог или что-то такое. Не бывает таких совпадений, чтобы вы прям в одну захудалую деревню, да ещё и в соседние дома попали.

— Ммм, а то, что вы вчера нам устроили во дворе? Тоже сказка? Про сереньких волчков? — спрашиваю её, глядя в зеркало заднего вида.

— Ой, да ладно тебе! Вы же не обижаетесь… Разобрались, и ладненько, — она хихикает, но потом становится серьёзной. — Я, между прочим, твоего сына истинная. Так что нам надо дружить. Буду помогать вам, нянчить его, любить, баловать. Бесплатная нянька, прикинь, как повезло! — улыбается во все тридцать два зуба.

— Марк, ты тоже? — спрашиваю парня.

— Конечно, — отвечает, не раздумывая. В его голосе ни тени сомнения.

Я вздыхаю, переключая передачу. Они такие молодые, такие горячие, такие уверенные, что жизнь — это романтический фильм.

— Не думаете, что все эти… ну, детские проблемы могут сбить романтичный настрой?

— Какие? — спрашивают вдвоём, хором.

— Ууу, ребятки… Вы своим родителям за шкварник так заливали, как вспомню — так вздрогну. То животики, то зубы режутся, то сопли ручьём, то расстройство… Извини, Мила, это была ты, что-то у тебя с желудком одно время было не очень… В общем, там много всего интересного. Ночные дежурства, колики, крики на всю округу. И это я только про ваши человечьи сущности наслышан, а про волчат вообще страшно даже вспоминать. Вы же грызли всё, как мелкие и злобные пираньи. И мебель, и друг друга.

Сидят притихшие. Глаза по пять рублей. Ага. Думали, в сказку попали.

— Это же пара, — тихо говорит Мила. — Истинная. Разве можно из-за каких-то… какашек или соплей перестать чувствовать эту связь?

Я улыбаюсь в руль, вдыхая запах Кати. Она права, конечно. Нельзя. Но пусть узнают это сами.

— Не знаю. У меня нет знакомых, которые находили пару в таком маленьком возрасте. Один знакомый, вы его не знаете, встретил свою в пятнадцать. Но это уже взрослая девушка была. С железными принципами и стальным характером. Остальные и подавно после пятидесяти все. Вы на моей памяти вторые такие шустрые.

— Ага, шустрые, — возмущается Мила. — Нам теперь ждать сколько? Лет двадцать?!

— Зато искать не надо, — парирую я.

Тишина. Потом Марк тихо говорит: — Да, это плюс. Огромный.

———

Дома помогаем им с вещами. Катя всё показывает, рассказывает, как маленькая хозяйка: газ, вода, нагреватель, посуда, ванная, таз для стирки. Они в шоке. Пытаются держаться, но я вижу, как у Милы дёргается глаз, когда она заходит в её крохотную ванную. Как Марк сглатывает, глядя на покосившийся забор и дровяник. Как там говорят? «С милым рай и в шалаше»? Ну вот и посмотрим.

С этого дня началась наша жизнь вчетвером.

Катя взяла шефство над Милой: учила готовить, стирать, вести хозяйство без посудомоечной машины и робота-пылесоса. Я взял под крыло Марка. Мы охотились. Иногда рыбачили на речке. Рубили дрова — мальчишка оказался сильнее, чем выглядел. Косили траву, ремонтировали Катюшин домик, ставили новый забор. Марк схватывал всё на лету, работал молча, с упорством, которое выдавало в нём кровь Альфы.

К вечеру они обычно падали без ног. А мы выпускали волков.

Луна после поездки в стаю начала меняться. Нет, не расти — с этим как раз возникли проблемы. Но в поведении. Она стала проявлять признаки абсолютной, тотальной привязанности к моему Волку. Ходила максимально близко, прижимаясь боком. Вылизывала ему морду перед сном. И смотрела… Преданно. Как смотрят волчицы на своих самцов, когда знают, что этот самец — единственный в мире.

А Волк ждал. Очень ждал. Каждый день он проверял её, вдыхал её запах, его огромная туша вибрировала от сдерживаемого инстинкта. И каждый день отступал. Она была ещё маленькой. Ещё не готовой.

Так прошёл месяц. Потом другой. Потом третий.

———

— Егор, мне кажется, она перестала расти, — говорит Катя в одно утро, кутаясь в мой свитер. На улице второй день лупит дождь, холодный, осенний. Волки вчера остались дома. Луна уже давно перестала спать отдельно. Она ложится только рядом с Серым, уткнувшись носом ему в загривок, и так спит до утра.

Я тоже заметил. Одно время она прям вытянулась, набрала массу, шерсть стала гуще. А потом остановилась. Застыла. Она не совсем маленькая — размером с крупную лайку, — но значительно меньше волчицы Милы. И меньше, чем должна быть взрослая волчица оборотня.

Это напрягает. И меня, и Катю, и Волка.

— Что, если она больше не будет расти? — спрашивает Катя, и в её глазах такая тревога, что у меня сжимается сердце. Её запах резко меняется, становясь кисловатым от страха. Я тут же обнимаю её, прижимая к себе, вдыхая её макушку, успокаивая.

— Катюш, она тоже у нас особенная. Самая невероятная и самая сильная. Она справится. Всё будет хорошо.

— Мгм, — кивает она, но в глазах растерянность. — Всё будет хорошо.

Она сидит, гладит свой слегка округлившийся животик одной рукой, а вторую держит на груди. Там, внутри, она чувствует Луну. Свою маленькую, застывшую во времени волчицу.

— Она переживает? Выпусти, я побуду с ней, — предлагаю я.

— Нет, она спокойна. Кажется, переживаем только мы.

И переживаем мы ещё не один месяц. Пришла зима. Снег завалил двор, лес стоял белый и тихий, пахло морозом и хвоей. Новый год мы встретили вчетвером, с ёлкой, которую Марк притащил из леса, и с оливье, который Мила готовила три часа и всё равно пересолила.

Луна не изменилась. Ни на грамм.

Потом двадцать третье февраля, потом восьмое марта. Я дарил Кате цветы — подснежники, первые, робкие, пробившиеся из-под снега. Она плакала. Не от грусти — от гормонов, говорит она. От счастья, думаю я, глядя на то, как она светится.

Наши малыши уже на подходе. Срок стоит на восьмое апреля.

— Катюш… я переживаю, — говорю я, поглаживая её животик. Сын толкается, сильно, настойчиво. Я их уже различаю: этот товарищ — боец, удар поставлен с утробы матери. А дочь… дочь тихая, мягкая, как её мама, она просто нежно ворочается.

А Катюша сейчас просто невероятная. Такая… Округлилась вся, и ей так идёт. Грудь, животик, бёдра. Кожа светится изнутри, волосы стали гуще, глаза ярче. Хочется всё время к ней притрагиваться, чувствовать её тепло, её жизнь. Я не могу удержать руки при себе. Постоянно глажу её живот, целую плечи, вдыхаю её запах, который теперь пахнет молоком, сладкой землёй и чем-то очень хрупким.

— Сына, не буянь, — говорю ему, кладя ладонь на живот. Он затихает, будто послушался.

— О чём переживаешь? — спрашивает Катя, накрывая мою ладонь своей.

— О том, что тебе рожать скоро, а мы тут, в глуши. До больницы сорок километров по бездорожью. Если что-то пойдёт не так… — я сглатываю. Сам не свой последнее время.

— Всё будет хорошо. Успеем, — она говорит спокойно, с такой уверенностью, что я верю.

Дурак. Потому что роды начались раньше срока. И очень стремительно.