Глава 5. Прикормила бродягу

Катя

Второй день я посвятила кухне. Оттирать вековую копоть с плиты было тем ещё квестом, но к обеду она начала блестеть. Вымыла шкафы изнутри, протёрла каждый сантиметр столешницы. Пальцы ныли от горячей мыльной воды, но это была хорошая, «живая» боль. В отличие от той, что жила глубоко внутри, тихая и методичная.

Как раз когда я мыла последнюю чашку, скрипнула калитка. На крыльцо, опираясь на резную палку, поднялась моя соседка. Бабушка Вера — маленькая, сморщенная, как сушёное яблочко, но с невероятно ясными, живыми глазами. От неё пахло сушёными травами и каким-то неуловимым запахом старости.

— Здравствуй, хозяюшка, — прошамкала она, принимая от меня стул. — Решила с новосельем поздравить. Да что там поздравлять... просто чай попить, поболтать.

Она принесла в подарок тканевый мешочек со сбором разнотравья, сказала добавлять в чай. Не только вкусно, но и полезно.

Мы выпили по чашке некрепкого чая с мёдом. Бабушка оказалась кладезем информации. Она подробно, с рисунками на столе пальцем, объяснила, как пройти к речке, чтобы не сбиться. А потом махнула рукой в сторону леса:

— Подснежники у нас тут в марте стеной стоят. А в мае ландыши... Ох, ландыши. А сейчас, милая, земляника должна пойти. Сладкая, как мёд. Я бы сама сходила, да ноги не те.

Я расспросила, где именно искать, и, проводив бабушку, решила проверить. Мне нужно было чем-то занять руки.

В лесу было не жарко, пахло прелой хвоей и влажным мхом. Я шла медленно, прислушиваясь к каждому вдоху — не сбилось ли дыхание. Но уже через пять минут нашла первую полянку. Земляника росла густо, мелкая, но невероятно сладкая. Сок тёк по пальцам, липкий, ароматный. Я собирала механически, срывая ягоду за ягодой. Обобрала всю спелую ягоду. Потом вышла на вторую полянку, потом ещё.

Так прошло, наверное, несколько часов, пока не почувствовала на затылке чей-то взгляд. Тяжёлый, пристальный.

Я обернулась, осмотрелась. Лес молчал. Только где-то высоко шумели верхушки сосен. Никого. Но ощущение, что за мной наблюдают, не проходило. Волоски на руках предательски поднялись. Посидев ещё минут десять и собрав полную корзинку, я встала и быстро пошла домой, то и дело оглядываясь.

Дома я разнесла ягоду соседям. Бабушке Вере и деду Михалычу они были в радость.

Потом пошла к соседу. Когда Егор вышел, он выглядел так, словно бежал марафон. Грудь ходила ходуном, на лбу выступили капли пота, а футболка была надета шиворот-навыворот.

Он, как разумный человек, упомянул о клещах.

Я не стала переспрашивать. Сказала «спасибо» и почти побежала в дом. Только энцефалита мне для полного счастья не хватало. Осталось-то немного.

Дома разделась до белья, встала перед зеркалом и методично ощупывала себя. Подмышки, пах, волосистая часть головы, за ушами. Кожа была бледной, почти синюшной в местах синяков от капельниц, но чистой. Сердце колотилось где-то в горле, а по вискам струился холодный пот. Слава богу. Никого. Выдохнула, оделась и только тут заметила, что руки дрожат.

Вечером я устроилась на крыльце. Заварила чай, высыпала в пиалу оставшуюся землянику и провожала закат. Небо горело фиолетовым и золотым. Я ела сладкую, тёплую от солнца ягоду и думала, что, пожалуй, это и есть тот самый «кайф», о котором пишут в книгах.

«Классно», — подумала я. Впервые за много месяцев мысль пришла без привкуса железа и отчаяния.

Я просидела до девяти, потом искупалась в душе, смыла лесной пот и пошла спать.

А после полуночи началось.

Боль пришла не постепенно, а обрушилась сразу, словно кто-то загнал мне в бок раскалённый кол и начал медленно проворачивать. Я проснулась от того, что не могла вдохнуть. Лёгкие отказывались расширяться.

С трудом, скользя по полу, я доползла до аптечки. Пальцы дрожали, когда я доставала шприц. Укол в бедро, жгучий, привычный. Потом пол. Холодные доски прилипли к щеке. Лежала, свернувшись калачиком, пыталась дышать короткими, частыми вдохами. Нужно просто потерпеть. Просто пережить. Она пройдёт.

И тут под окном послышался скулеж. Тихий, протяжный. Потом тихий скрежет когтей по деревянной двери. И снова скулеж. Такой жалобный, будто ему самому было больно.

«Может, он тоже болен?» — пронеслось в голове. Тоже умирает. И видит во мне родственную душу. Как трогательно. И как идиотски.

Каких только мыслей не напридумаешь под воздействием болевого синдрома и обезболивающих. Мозг цеплялся за любую нить, чтобы не сойти с ума.

Через какое-то время боль откатилась, оставив после себя липкий пот и озноб. С трудом встала, налила стакан воды. Пила жадно, проливая на подбородок. На душ сил не было. Просто завалилась в кровать, не переодеваясь, и провалилась в тяжёлый, вязкий сон.

———

Утром меня опять ждал подарок. Даже два.

Когда я вышла на крыльцо с кружкой кофе, на нижней ступеньке лежала птица с перекушенным горлом. А чуть поодаль, в тени куста сирени, лежал он.

Мой «пёс».

Он не встал, когда я открыла дверь. Лежал на боку, тяжёлая грудь часто и мелко ходила. Шерсть была в репьях и хвое. Он посмотрел на меня, и в его жёлтых глазах было столько усталости, что мне стало не по себе.

— Пёсик, уходи, — попросила я тихо, обхватывая кружку обеими руками, чтобы не дрожали. — Ты же умненький. Уходи, пожалуйста.

Он не ушёл. Только тяжело вздохнул, выдохнув воздух через нос, и уронил голову на лапы.

«Боже, я уже с собакой разговариваю», — отметила я про себя. Следующий этап — разговоры с мебелью.

— Тебе плохо? Что-то болит?

Он не ответил. Просто смотрел. В глазах не было угрозы. Только какая-то бездонная усталость. И... сочувствие? Нет, это точно галлюцинации. Лекарства шалят.

Я вынесла кашу. Поставила на табурет, села в кресло. Пёс не шелохнулся. Я сделала глоток обжигающего кофе. Он приоткрыл один глаз и облизнулся.

— Пить хочешь? Ну, кофе тебе нельзя...

Почему-то у меня было стойкое, иррациональное ощущение, что он меня не тронет. Не знаю, откуда оно взялось. Он вместо того, чтобы меня сожрать, сам мне еду приносит. Логика в этом была сомнительная, но интуиция молчала.

Пошла в дом, взяла глубокую эмалированную миску, налила холодной воды из крана. Вынесла, поставила на нижнюю ступеньку.

— Пей.

Снова села в кресло, подтянула ноги к груди. Ну, съест — значит съест. Значит, судьба у меня такая — умереть от потери крови на собственном крыльце.

Он встал. Медленно подошёл и начал жадно лакать. Реально умный. Точно потерялся, вот он и приходит к людям.

Попил, но не ушёл. Сел рядом, положил голову на лапы и уставился мне прямо в глаза.

— Еды у меня нет, — развела я руками. — Мне нечем тебя кормить... Ты же не будешь овсянку?

Он опять облизнулся.

— Да блин... — вздохнула я.

Пошла за тарелкой. Отложила ему ровно половину своей каши с орехами и мёдом.

— Отойди, — попросила его.

Он послушно попятился на три шага. Я поставила миску.

— Ешь.

Подошёл, понюхал, фыркнул, но начал есть. Овсянку. С орехами. С мёдом. Собачий гурман, мать его.

Блин. Кажется, я прикормила бродягу. Он теперь точно не уйдёт.

А что с ним будет, когда меня не станет?

Мы сидели молча. Он доедал, я пила остывающий кофе.

— Ну и что с тобой делать? — не выдержала я. Голос сорвался на хрип. — Я-то могу тебя кормить, мне не жалко. Даже собачьего корма могу съездить купить. Но мне недолго осталось. Куда ты пойдёшь потом, а?

Он скосил на меня глаз, склонил голову набок. Слушал.

— И я тебя всё равно боюсь, — строго добавила я. — Не подходи ко мне близко, понял?

Пёс фыркнул. Резко, коротко, почти презрительно.

«Что это значит?» — усмехнулась я про себя. Да? Нет? Или «чихать я хотел на твой страх, женщина»?

Допила кофе, забрала кружку и свою пустую тарелку. Пошла в дом.

Уже на пороге обернулась, ткнула пальцем в сторону птицы.

— И вот это убери. Я не знаю, что с ней делать. Хочешь — съешь, хочешь — закопай. И больше не приноси мне такое. Хорошо?

Он посмотрел на птицу, потом на меня. И, кажется, кивнул.

———

Дома я продолжила квест под названием «Уборка». Сегодня на очереди была ванная. Она тут свежая, простенькая: пластик, поддон, унитаз, маленькая раковина. Но туалет в доме — это уже роскошь.

Закончила быстро. Решила разобрать коридорчик. Сняла старые занавески с длинного окна, постирала. Выгребла из шкафов хлам: ржавые инструменты, старые полотенца и одеяла. Но нашла много полезного: банки для варенья, крепкая верёвка, фонарик, даже ржавый, но остро заточенный садовый секатор. Пригодятся. Или не пригодятся.

К ужину пса не было. Он ушёл. И птицу, кстати, унёс — только перья остались. Я помыла его миску и оставила на ступеньках.

Зато я обнаружила его под окном перед сном. Он лежал в траве. Спала я на удивление спокойно. Без снов.

На следующее утро его не было. «Подарков» под дверью тоже.

Я позавтракала, постирала свои вещи и постельное бельё. Нарвала в саду фруктов и сварила компот. В обед поспала. А перед ужином решила сходить на речку. Разведать обстановку, как советовала бабушка Вера.

По дороге я поняла, что иду не одна.

Справа, в высокой, по пояс траве, я постоянно замечала движение. Шорох. Я остановилась. Движение тоже замерло. Пошла дальше. Вроде бы тишина, но через десять шагов — опять шорох.

Остановилась. Повернула голову.

— Пёсик, это ты?

Трава колыхнулась. Из зелени показалась тяжёлая, серая морда. Уши прижаты. Глаза внимательные.

— Стой. Не подходи! — скомандовала я, стараясь звучать твёрдо.

Он застыл, как изваяние. Уши встали торчком.

— Ты со мной гуляешь, да? — вздохнула я. — Я не против. Только близко не подходи. Договорились?

Он не кивнул, но остался на месте, пока я не пошла дальше.

Шла дальше по тропинке. Пёс плёлся следом, метрах в пяти.

Дошли до речки минут за пять. Я нашла пологий спуск к воде, сняла обувь, намочила ноги. Вода тёплая, приятная. Камни под ногами гладкие, обкатанные временем. А вокруг... Красиво. Невообразимо красиво.

Села на мягкую траву. Пёс лёг в сторонке, в тени ивы, положил голову на передние лапы.

— Красиво тут, — сказала вслух. — И воздух чистый. Повезло мне, что тут доживаю. А не в городе. Не в душной палате на четверых...

Он смотрел на меня, не отрываясь.

— Я вот думаю, — продолжала я, обнимая колени, — может, соседа попросить за тобой присмотреть после меня? Оставить ему дом по завещанию. А он взамен пусть за тобой следит, а? Неплохой же уговор. Пойдёшь к соседу? Он вроде неплохой, добрый. Старики его хвалят. Просто нелюдимый немного. Тихий.

Пёс фыркнул. Звук получился очень человеческий, почти неодобрительный.

— Ну, знаешь, тут выбирать особо не из кого... Одни старики и мы с ним. Старикам и так тяжко. Не до тебя будет.

Обратно тоже шли вместе. Он впереди, я сзади. Постоянно оглядывался, проверял, не отстала ли. Шёл так, будто вёл меня, а не я его.

Вечером я ужинала одна. Пёс не пришёл.

Но ночью, когда я выглянула в окно, он опять был под окном. Лежал в траве, сторожил. Это становилось закономерностью. Странной, пугающей, но почему-то очень нужной закономерностью. Я была не одна. Это успокаивало.