Глава 62

— Вот скажи мне, — в упор смотрю на Оксану. Добавляю про себя пару ласковых. Прибил бы, честное слово.

Но пацана жалко. Один на всем свете останется.

— Что, Олежечек? — укачивая ребенка, смотрит на меня преданно.

— Как ты умудрилась забеременеть, если мы с тобой не спали? Объясни мне. Новый метод разработали, а меня в подопытные кролики взяли? — нависаю над ней.

Заглядываюсь на пацана. Мелкий, красный, морщинистый. Мама говорит, на меня похож. И эта туда же.

Ребенок складывает губки бантиком, потом маленький ротик бежит вниз, губки образуют дугу. Открывает глаза. Видит меня и закатывается громким плачем.

— Нет. Я его так никогда не успокою, — в отчаянии трусит ребенка Ксюха. Неумелая. Неумная. Ну, какая из нее мать?

— Давай сюда. Я укачаю. А ты подумай и ответь, — предлагаю тихо. Отдать мальчишку родителям совестно.

У отца опять прихватило сердце, а у мамы давление. Раньше у нас все просто решалось. Лена моя приходила. Ставила уколы. Болтала ни о чем. И всем сразу становилось легче. А сейчас что делать?

Дядя Вася к нам ни ногой. Остается только фельдшер из районки. Но к ней пока дозвонишься.

— А ты умеешь? — с сомнением глядит на меня Ксюха.

— Не бойся, об стенку не ударю, — рычу зло. — В окно не выкину.

Забираю ребенка и отхожу в сторону.

— Ты чего кричишь? Прапорщиком будешь или сразу генералом? — рассматриваю малыша. Плету всякую ерунду. Качаю тихонечко. И пацан затихает. Одаривает меня осоловелым взглядом. Прикрывает глазки.

— Спи, моя радость, усни, — напеваю, как когда-то пела мне мать.

А потом уже с Леной в школе дурачились. Она мне голову чесала ногтями и тянула тонким голосом эту же колыбельную. А я громко храпел.

И вот теперь мальчик. Мой сын, говорят. Только я не верю. До сих пор в голове не укладывается.

— Ну что, легенда готова? — презрительно кошусь на Ксюху.

— Какая л-легенда? — лепечет она.

— Ну, версия, Ксюх, — роняю снисходительно. Кладу ребенка в кроватку. И неожиданно понимаю простую истину. Я не могу его бросить. С кем он останется? С полудурошной мамашей? Так она будет мужиков водить, а его в шкаф прятать.

У нас в первом классе был такой мальчик. Худющий бледный Коля Буркин. Как сейчас помню мамино едкое «Шаболда!», сказанное в адрес его матери. А через год его убил отчим. И мы всем классом ходили на похороны. Именно тогда я впервые увидел человека в гробу и чуть сам не сдох от страха.

И если ребенок мой… Ну, хотя бы один процент вероятности существует, то я не хочу ему такой судьбы. Никому не пожелаю. Честно!

— Говори, я слушаю, — беру стул и сажусь напротив Ксюхи, устроившейся на диване. Смотрю глаза в глаза. — Начинай с Нового года. Мы встретились и…?

В училище у нас был предмет «искусство допроса». И у меня по нему всегда «отлично» выходило. Вот только никогда не думал, что расспрашивать с пристрастием придется «жену».

— Мы встретились, Олежечек, — преданно смотрит на меня Ксюха. — Ты меня пошел провожать. Я попросила. Помнишь?

— Конечно, — киваю я. — А потом проводил и пошел в общагу…

— Нет, — улыбается она жалостливо. — Ты проводил меня до подъезда. А там наши соседские наркоши на лавке бузили, и ты поднялся на этаж. Помнишь?

— Да, продолжай.

— Я тебя пригласила попить чаю, — заламывает она руки. — Мама пирог испекла. Со смородиной. И ты…

— Согласился. Съел, кажется, три куска. Хороший пирог был, — усмехаюсь я. — Но от пирога не беременеют…

— А потом мы целовались с тобой. И в спальне на диване валялись. Ты говорил, что любишь меня до неба! — скулит она. — И трахнул. Так грубо… Я тебе говорила, что у меня никого не было… А ты…

— Бред какой-то! — подскакиваю на ноги. Стул падает на пол с грохотом.

Кошусь на спящего малыша. Не проснулся вроде бы. Аккуратно поднимаю.

— И вот так с одного раза залетели? — сунув руки в карманы, подхожу к окну.

— Ну почему с одного? Ты в «Апельсин» ко мне приходил. У меня даже фотки есть. Только я не сразу решила с камер наблюдения сохранять, — бросает она мне в спину.

— А там еще камеры наблюдения были? — интересуюсь, не скрывая сарказма.

— Да. Я сначала тебе верила. А потом, когда тебя с другой в «Апельсине» увидела, стала сохранять на флешку. Меня охрана научила.

— Вот ты продвинутая, — цежу я и пытаюсь понять, что же делать дальше. Девка лжет. Но как ее на вранье поймать? — Фотки, конечно, не сохранились? — роняю язвительно. — Их ураган унес… Или нет. Был пожар, и они сгорели…

— С чего ты взял? — подходит ко мне Ксюха. — Вот, держи, — кидает на подоконник конверт. Я некоторые твоим родителям показала. Самые приличные…

Отрываю, смотрю. Чувствую, как волосы на затылке поднимаются дыбом. Это я, и не я… Ни хера не помню.

С фоток на меня скалится полуголый придурок, лапающий Ксюху. На другой фотке держу обеими руками за сиськи, на третьей она мне отсасывает.

— Это ты моим родителям показала? — прихожу в ужас. Неудивительно, что они оба слегли от горя.

— Нет, самые приличные, — улыбается мне мерзкая тварь. — Вот эти…

Достает из конверта отделенные листочком фотки. А там мы с ней сидим за столом. Что-то жрем и болтаем. А на другой целуемся… На третьей — Ксюха у меня на коленях сидит.

Ну, хоть ума хватило порнуху не показывать!

Внимательно разглядываю фотки. Видно, что снято с разных камер. И не монтаж вроде. Тогда что? Я ничего не помню! Но и на экспертизу отдавать облом. Тест уже показал, кто отец ребенка. Еще больше позориться не тянет.

— Как это может быть? — обалдело пролистываю гнусные фотки. — Я же не помню ничего. Не было этого.

А сам тупо пялюсь на фотку, где откровенно трахаюсь с Ксюхой.

И слова мои. Клятва моя для Лены. «Люблю тебя до неба!»

Я никому не говорил. Только ей одной. А Ксюха в курсе. Может, я ее за Лену принял.

Чешу башку. Пытаюсь найти хоть мало-мальски логичное оправдание, и не получается. Может, у меня эта… как ее? Ретроградная амнезия.

«Ага, на Ксюху!» — усмехаюсь мысленно. И тут же маленькие проворные ручки «Жены» хватают меня за грудки.

— А теперь слушай сюда, козел! — выговаривает мне она. — Попробуй только со мной развестись. Ребенок твой. Это тест подтвердил. Доказательства близости у меня имеются. Надо будет, я соседей-наркош позову и персонал «Апельсина». Да я тебя по судам затаскаю. Ты меня изнасиловал между прочим. И я простила. Но только рыпнись. Карьеру тебе порушу. И всем расскажу, что у тебя провалы в памяти. Вышибут тебя из армии под зад коленом. И даже сраный склад караулить не доверят. Понял?

— Какая же ты сука, Ксюха! — в ужасе всматриваюсь в миловидное заплаканное личико.

Я-то думал, что стал жертвой заговора. А нет. Это мне моя «милая» подгадила. И еще грозится. Мало ей моего позора.

— Да не буду я с тобой разводиться, — роняю презрительно. — Останешься здесь, с родителями. Присмотрят за тобой. А я послезавтра по месту службы уеду…

— Мы с тобой. Олежечек, прости меня, дуру! Только не бросай, слышишь? Я тебе верной женой буду. Любить за двоих буду. Ничего никогда у тебя не потребую. Только не оставляй, слышишь? Тут меня все ненавидят. Лену твою жалеют. А что ее жалеть? Вон, говорят, выскочила замуж за какого-то богатого чела. Видать, и не любила тебя никогда…

Ксюха выплескивает последние слова в ярости, а меня будто темная пелена накрывает.

«Вышла замуж. Не любила меня», — повторяю про себя горькую правду, о которой боялся подумать весь этот месяц.

— Хорошо, — киваю, запрещая себе думать о Лене. — Поедем вместе. Полетим. Там условия хорошие для семей. И звания женатому быстрее идут.

— Вот видишь, — утирает слезы Оксана. — Ты не пожалеешь, — шмыгает носом. — Я все умею, Олежечек. И борщ сварить, и дрова наколоть, — кидается она мне на грудь. — Все ради тебя!

— Да ладно, — неуверенно кладу руку на тонкое плечико. — Не реви.

И чувствую, как в боксерах поднимает голову странный чувак. Да иди ты! Что же получается? Тело помнит, а я нет?

Выскакиваю из дома, несусь к реке. Наскоро раздеваюсь на берегу и с мостков прыгаю в воду. Неужели я все забыл? Или Лена у меня Оксану из головы вытеснила?

Широкими гребками пру на другой берег. Потом обратно. И сбиваюсь с дыхалки, заметив на пляже отца и Ксюху.

— Что же ты творишь, гад? — роняет он досадливо и, махнув рукой, идет к дому.

А Ксюха заботливо подает полотенце. Маленькое, но и такое сойдет.

— Олежечек, — гладит меня по спине. — Ты прости меня, дуру. Но твои на тебя сильно ополчились. Нам лучше уехать…

— Да, уедем, — киваю «жене». — Завтра поменяю билеты. Возьму на тебя и на пацана тоже, — растираюсь полотенцем. А сам думаю о Лене.

Она бы сроду не побежала за мной и полотенечко не принесла бы.

Да и нет ее для меня больше. Замуж вышла. За высоким забором спряталась. А если ее нет, то и любая другая сгодится. Та же Ксюха. Хоть ухаживать не надо.

«На всем готовом», — усмехаюсь про себя и ловлю напряженный взгляд «жены».

— Что еще? — вскидываюсь грубовато. Тут же при ней стаскиваю мокрые труселя, отдаю их вместе с полотенцем Ксюхе.

Жена, как-никак! Вот пусть и ухаживает.

Она кивает, сворачивает трусы в полотенце и тихонечко зовет.

— Олег…

— Что? — натягиваю джинсы на голое тело.

— Нам бы сыночка назвать и свидетельство тут получить…

— А как ты хочешь? — надеваю через голову футболку.

— Я, когда носила и с ним разговаривала, Сашей звала, но… — запинается на полуслове. И смотрит как побитая собака.

— Да пусть будет Саша, — соглашаюсь с легкостью.

«Хоть Маша», — огрызаюсь мысленно. И следующим утром иду в ЗАГС. Отдаю справку, выданную Ксюхе в роддоме, и обалдело смотрю на графы в свидетельстве.

Плехов

Александр

Олегович.

Плехова

Оксана Петровна.

Очуметь, я попал!

По дороге домой заруливаю к Гусевым. Дверь открывает Катька моя. Молча впускает в дом. И смотрит, будто на убийцу, вернувшегося на место преступления.

— Ты зачем пришел? — перекрывает мне дорогу Андрей.

— К Василию Андреевичу. Поговорить. Можно?

— Пропусти его, — слышится бас старшего Гусева. И Андрей отступает.

Прохожу на полутемную кухню, где мои несостоявшиеся тесть с тещей пьют чай. Застываю у стены солдатом-новобранцем.

— Будешь? — кивает на чайник дядя Вася.

— Нет, — мотаю головой. — Я с вами посоветоваться хочу, — с трудом выдавливаю из себя.

— Давай. Советуйся, — спокойно соглашается Ленкин отец и поворачивается к жене. — Оля, выйди, пожалуйста.

— Хорошо, — встает та из-за стола и уходит. Слышу, как зовет мою Катю. — Что завтра будем готовить, дочка?

— Слушаю тебя, — кивает на стул Василий Андреевич.

Сажусь. Рассказываю, не таясь, всю историю, приключившуюся со мной.

— Бывает такое?

— Я не слышал, — пожимает плечами Гусев. — Но все бывает в первый раз. Может, и твой случай не единичный, и где-нибудь в специальной литературе описан. Но я травматолог, не психиатр. А тебе служить, Олег, — смотрит на меня жалостливо. — Пропей что-нибудь для памяти. Плюс ноотроп. Я сейчас напишу, — тяжело поднимается из-за стола.

Берет с холодильника ручку и листок бумаги. Пишет быстрым убористым почерком и подает бумажку мне.

— Если еще раз повторится, шагай к врачу. Понял? И сделай томографию до отъезда. Может, опухоль где, — смотрит на меня тревожно.

— Мне очень жаль, что так получилось, — вздыхаю я.

— Мне тоже, Олег, — искренне роняет дядя Вася. Подает руку, а в глазах какая-то тоска плещется. — Будь здоров! Ты хороший парень, и все у тебя получится, — обнимает меня по-отечески.

Замираю от разительной перемены.

— Давай. Не поминай мою дочь лихом, — провожает до калитки.

— Я ее люблю, — усмехаюсь горько и выхожу на улицу.

«Ну, хоть с дядей Васей помирились», — заруливаю в аптеку, покупаю лекарства по списку. И через неделю вместе с семьей улетаю по месту службы.

— Никто нас не провожает, — мурлычет Ксюха, устраиваясь вместе с сыном у окна.

— Да им потом домой ехать дольше, чем нам до Москвы лететь, — бросаю порывисто. Помогаю жене снять ветровку. Закидываю вещи и сумку наверх. И сам усаживаюсь рядом. От нечего делать достаю из сетчатого кармашка нарядный журнал. Лениво пролистываю глянцевые страницы.

«Ерунда какая-то!» — морщусь, собираясь положить на место. Какие-то кабаки, тусовки и странные люди… Как из другого мира.

И неожиданно натыкаюсь на знакомое лицо.

Лена моя в кружевной фате. Красивая, как герцогиня какая-то. А рядом мужчина. Смазливый. С волевым лицом. Держит ее по-хозяйски. А она ему улыбается.

Лена моя!

«Известные люди в центральном соборе», — вчитываюсь в дурацкий заголовок. Опускаю глаза ниже. Пробегаю по диагонали статью.

Альберт и Алена Валдаевы стали мужем и женой перед богом и людьми.

«Будь счастлива, моя любимая! — гляжу на Ленку, словно пытаюсь запомнить ее именно такой. Красивой до невозможности и печальной, и добавляю, смаргивая слезы. — Прощай! Люблю тебя до неба!»