Глава 1 · Дно

Подошвы стоптанных кроссовок скрипели по обледенелому асфальту. Я шла, вжав голову в плечи, руки глубоко в карманах куртки, которую носила уже третий год подряд. Воротник натирал шею, но это была мелочь на фоне того, что ждало впереди.

Еще один день. Еще один визит в ад.

Двухэтажка маячила впереди, как надгробие над моим прошлым. Некогда белая, а теперь грязно-серая, с облупленной штукатуркой и забитыми досками окнами на первом этаже. Даже здесь, на улице, чувствовались запахи затхлости и перегара, впитавшиеся в стены за годы.

Мимо прошел, пошатываясь, мужик в рваной телогрейке. Бормотал что-то себе под нос, не поднимая головы. Из подъезда, откуда несло вонью мочи и плесени, вышли двое — тощие парни с пустыми глазами и дергающимися челюстями.

Наркоманы. Узнаю с первого взгляда.

Они проводили меня оценивающими взглядами, и один сделал шаг в мою сторону.

— Э, краля, есть что занять? — сипло бросил он, облизывая потрескавшиеся губы.

Я даже не взглянула на него. Прошла мимо, как сквозь пустоту.

Привычка, выработанная годами. Не показывай слабость. Не показывай страх.

Еще одно подтверждение в копилку — все они, мужики, одно дерьмо. Грязь, которая хочет затянуть тебя в свою трясину.

Кроме Дэна, конечно. Но Дэн был исключением Алисы¹, моей лучшей подруги, которая пару лет назад обрела свое счастье, и это исключение только подтверждало правило. На миллион подонков рождается один Дэн. Не надейся, Ася. Никогда не надейся, что что-нибудь может быть лучше.

Дверь в квартиру была не заперта.

Петли скрипнули жалобно, когда я толкнула ее, и волна знакомого, тошнотворного смрада ударила в нос — перегар, немытое тело, старая еда, сырость. Я зажмурилась на секунду, собираясь с силами.

Пару шагов. В зале, на голом, грязном линолеуме с облупившимся рисунком, лежала мать. Спала тяжелым, хриплым сном, раскинув руки. Пустая бутылка валялась рядом, еще одна — под диваном. Комната напоминала помойку — однокомнатная клетка, пропитанная безнадегой.

— Марика? — позвала я тихо, сжимая ладонями ручку сумки с продуктами и игрушками.

Слабый отклик донесся с кухни. Сердце замерло в привычном холодном комке. Я прошла туда, обходя разбросанный мусор.

Малышка сидела в углу, на холодном полу, поджав ноги под себя. В руках у нее были осколки — зеленого и коричневого стекла от разбитых бутылок. Она аккуратно перебирала их худенькими пальчиками, выкладывая какой-то узор на грязном линолеуме.

— Маришка! — я бросила сумку и бросилась к ней, опускаясь на корточки и выхватывая смертоносные «игрушки» из ее рук. — Я же просила не трогать это! Порежешься же!

Осмотрела ее ладошки — пока целые, слава богу.

— Но так красиво, — тихо сказала она, глядя на меня большими, слишком взрослыми для пяти лет глазами. Карими, как и у меня, единственное, что связывало нас внешне. — Как мозаика получается.

— Я недавно покупала тебе пазлы, милая, — голос сорвался, выдавая отчаяние, которое я пыталась скрыть и от самой себя и от ребенка. — Настоящие, красивые. С принцессами, где они?

Марика покачала головой, и ее тонкие плечики сгорбились под старым растянутым свитером.

— Папа их выкинул. Сказал, что это хлам и занимают место.

Я сжала зубы так сильно, что больно стрельнуло в висках. Конечно, выкинул, ага. Наверняка, продал, как и все теплое, что я приносила. Как детские книжки, нормальную одежду. Как надежду на нормальное детство этой крошки.

Достала из сумки банан — для Марики это был деликатес, роскошь.

— На, солнышко, кушай, — я присела рядом с ней на грязный пол.

Малышка взяла банан обеими руками, с благоговением, будто это был драгоценный подарок. Начала чистить его сосредоточенно, высунув кончик языка, а я смотрела на нее, и комок в горле становился все больше, словно стекла проглотила — и не выплюнуть, и не проглотить.

Пока она ела, медленно, маленькими кусочками, растягивая удовольствие, я пошла в зал. К матери.

Стояла и смотрела на нее сверху вниз. На это бледное, опухшее от пьянства лицо. На синяки под глазами. На грязные, спутанные волосы.

Когда-то она была красивой, я даже помнила фотографии — молодая женщина с яркими глазами и улыбкой. Когда-то она пела мне колыбельные, укрывала одеялом, целовала в лоб.

Теперь это была лишь оболочка, наполненная ядом до верху. Ядом, что разрушал все вокруг себя. И самое страшное — она и Марику обрекла на эту жизнь. Так же, как когда-то обрекла меня.

— Где отец? — мне не удалось скрыть презрения в голосе.

Мать что-то промычала, не открывая глаз, попыталась перевернуться на бок, забраться на диван. Не получилось — рука соскользнула, и она осталась лежать, раскинувшись.

Потом ее резко вырвало.

Желтая, зловонная жижа брызнула на пол и на ее же одежду. Запах ударил в нос, и меня чуть не стошнило. Я зажмурилась, подняв голову к потолку, покрытому паутиной, копотью и желтыми разводами от протечек.

Только бы не заплакать. Не сейчас.

Глубокий вдох. Выдох. Я развернулась и вернулась на кухню.

Марика доедала банан, держа кожуру в руке. Я заметила только то, что щеки сестры горели неестественным румянцем, а глаза блестели слишком ярко в отсвете из окна.

— Милая, — осторожно коснулась ее лба, — ты что, заболела?

Кожа была сухой и горячей. Температура, снова. В третий раз за месяц.

Я закусила губу до боли. Ну конечно, конечно ребенок будет болеть, живя в таких условиях!

— Собирайся, — сказала я решительно. — Переночуешь у меня.

Марика испуганно затрясла головой. Глаза ее наполнились слезами, и она вжалась в угол, как испуганный котенок.

— Нельзя! Папа будет ругаться!

— А мне ПЛЕВАТЬ! — вырвалось у меня шипением.

Я бросилась к вешалке в коридоре, ища ее пальто. То самое, теплое, синее, с капюшоном, которое я купила в прошлом месяце на распродаже. Его не было. Вместо него висело старое, потертое пальтишко с порванной подкладкой.

Продали и его. Конечно же, продали! Обменяли на бутылку дешевого пойла или дозу.

От бессилия я развернулась и с размаху пнула ногой старый шкаф в коридоре. Древесина треснула с громким звуком. Боль пронзила носок под сапогом, но это было ничто по сравнению с болью внутри — разъедающей и бессильной.

Мне хотелось обернуться драконом, чтобы сжечь тут все, а потом унести Марику далеко-далеко, туда, где она всегда будет счастлива.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

И в квартиру ввалился отец.