Глава 15

Смоленское кладбище, самое старое кладбище Санкт-Петербурга, расположенное на Васильевском острове и представляющее собой четыре в одном: Православное, Лютеранское, Армяно-Григорианское и Остров Декабристов, конечно, было знаменито своей историей, легендами и мифами не меньше, чем все известные кладбища в мире.

Но Лису было дорого прежде всего тем, что здесь на «семейном» участке была похоронена бабушка, дед академик, которого он не знал, другие родственники, чем-то тоже знаменитые, да и сам он, видимо, однажды будет похоронен здесь под сенью старых лип.

Эта мысль Лиса отчасти даже грела. Ему нравились царившие здесь тишина и покой, лёгкое запустение, густая тень лесных аллей, особенно в старой его части, покосившиеся, покрытые мхом памятники, заросшие густым папоротником могилы, запах сырости и прелой листвы.

У Лиса в руках были те самые цветы.

У входа на Смоленское Православное их встречали: табличка «На этом кладбище похоронена Арина Родионовна няня А.С. Пушкина 1758-1828», неизменная очередь к часовне Ксении Блаженной, огромный круглый валун на бывшей могиле Тараса Шевченко с памятной надписью и заговорщицки оглядывающийся Вадик.

— Принёс? — спросил Лис.

— Обижаешь, — развёл тот руками и прижал одну к груди, здороваясь с Принцессой. Она поёжилась то ли от холода, то ли от неприятных воспоминаний, что вызывал Вадик, но кивнула в ответ. Тот гордо сообщил: — И принёс. И узнал.

Вадик вложил в руку Лиса маячок, что должен был забрать из сумки с деньгами.

Рискуя испачкать дорогое пальто, Лис достал маячок ещё вчера, но спрятал там же, так, что и не поймёшь, что он уже не в сумке. По координатам, пока Принцесса спала, Лис отправил с утра Вадика достать схрон. Привезти на кладбище. И узнать, если ли похороны.

— Куда идти? — кивнул Лис, зажав маячок в ладони.

— Тут недалеко, — развернувшись к ним спиной, Вадик взмахнул двумя руками, словно в них светящиеся палки, а он показывает путь самолёту: дважды прямо, потом налево. — За Блоковской дорожкой.

— Спасибо, Вадим, — выдал ему честно заработанную купюру Лис. И потянул Принцессу за собой.

— У тебя кто-то умер? — спросила она.

Он неопределённо качнул головой.

С утра смурная, задумчивая, бледная, Принцесса озабоченно кусала губу и зябко куталась в пальто, что всё же заставил её надеть Лис.

Пусть не по размеру. Но крой у пыльничка был унисекс, цвет унисекс — чёрный, а ткань тёплая, хоть к ней всё и безбожно липло.

Уговорить Принцессу ехать с ним не составило труда: он обещал показать Аврору. Ну а до этого проехаться ещё в парочку мест.

Рано будить не стал: она так сладко и безмятежно спала, чего совсем не скажешь о её настроении сейчас. С утра она ответила Винсенту «да» и теперь из-за этого переживала.

Лис и не сомневался какое решение она примет. Удивило другое: что он выспался, несмотря на то, что она была рядом. Или как раз потому, что была рядом? И чёртовы сны не тревожили, и не стреляли там по нему, и было странное чувство, что он мог бы назвать как противоположное «одиночеству», если бы такое слово существовало.

С ней вообще было на редкость легко и уютно. Если бы не проклятый стояк, спрятать который было куда труднее, чем чувства, что она в нём вызывала.

Намеренно сделав небольшой крюк, они остановились у могилы Блока: простого креста, как поэт и просил, если верить историкам. Лис же верил бабушке, что рассказывала ему всё это, когда они ходили на могилу к деду.

— Блок умер в сорок лет в 1921 году, — сухо прокомментировал Лис для присевшей на корточки у памятной плиты Принцессы. — Вскоре после революции, которую он восторженно принял, несмотря на то, что большевики уничтожили его родное Шахматово, положил на эту борьбу много сил, но вскоре заболел. В санаторий в Финляндию, который был ему жизненно необходим, его не выпустили, побоялись: он всё же поэт, и голос его звучал громко, мало ли что мог написать. Поэтому — вот. После войны, кстати, его прах перенесли отсюда на Литераторские мостки на Волковском кладбище.

— Зачем? — встала Принцесса.

— Здесь хотели сделать парк. Правда, говорят, прах перенесли не весь, только череп. Поэтому поклонники Блока в день его памяти приходят и сюда, и туда.

Лис помог ей пройти между могил.

Они встали у гранитного монумента. Скорбящий ангел молчаливо взирал с него на большую группу провожающих в последний путь пожилую женщину. И после того, как Лис незаметно прикрепил камеру — слово «взирал» приобрело буквальный смысл.

Лицо старушки, безбожно испорченное гримом, румяное и безжизненное, отдавало канареечной желтизной на фоне белой обивки дорогого гроба.

Можно сказать, не ошибся, почти девушка, склонил голову Лис и бесстрашно встал в конец очереди для прощания с усопшей. Поставил цветы, нагнулся к старушке. Даже пошевелил губами, произнося какие-то слова, и заботливо поправил складочки савана, вложив в них маячок.

Скорбно вздохнул и вернулся к Принцессе.

— Соболезную, — сказала она.

Святая простота, обнял её Лис одной рукой. Она доверчиво прильнула, и не представляя, какие будила в нём чувства: Штирлиц никогда не был так близок к провалу. Близок к тому, чтобы послать всё в задницу: самоконтроль, здравый смысл, разум, способность рассуждать логично и хладнокровно. Цинично послать бы уже всё это куда подальше, вернуться сейчас домой и… сдаться в плен без боя.

Сквозь пять слоёв одежды, его обострившееся почти звериное чутьё угадывало изгибы её тела, чувствовало запах её кожи, улавливало дрожь её мышц и ритм биений её сердца.

— А кто тебе эта женщина? — спросила Принцесса.

— Давай я тебе лучше про другую даму расскажу, — наступая на горло вопящим инстинктам, улыбнулся Лис. Он подсадил Принцессу в машину и вывернул руль совсем не к дому, выезжая с парковки.

— Другую? И как её зовут? — ревниво прищурилась Принцесса.

— Если мне не изменяет память, а она мне не изменяет, в девичестве её звали Аврора Шернваль. Но в историю она вошла под именем «Роковая Аврора». И роковой её назвали не потому, что она кружила мужчинам головы и разбивала сердца — это удел каждой красивой женщины, — улыбнулся Лис, стрельнув в сторону Принцессы глазами. — А потому, что те, кого она любила, погибали в расцвете лет. Словно любовь красавицы несла смерть её избранникам.

— О, да, — посмотрела на него коварная девчонка так, словно его рука была между её ног, и прикусила губу.

Лис выдохнул. Гусары, молчать!

— Представь Пушкинские времена. Высшее светское общество. Балы, красавицы, лакеи, юнкера… И вальсы Шуберта, и хруст французской булки…  Любовь, шампанское…Аврора Шернваль умна, юна, прекрасно образована. Ей было семь, когда дочь выборгского губернатора, потеряла отца, мать повторно вышла замуж и с отчимом они переехали в Финляндию. Ей исполнилось шестнадцать, когда тихую молчаливую девочку, что выросла в атмосфере любви и согласия, знала четыре языка, играла на фортепиано и неплохо пела, впервые привезли на бал. Хельсинки, тогда ещё имеющий старое шведское название. И годы, когда Финляндия только перешла от Швеции России.

Принцесса невольно расправила плечики, проникаясь.

Лис тоже представил, как они ведут беседу, например, сидя в лодке.

Принцесса: «Поручик, а вы хотели бы быть лебедем?».

Поручик: «Голой жопой в холодную воду? Увольте-с…»

И мысли снова закрутились не в ту сторону:

— Поручик, скажите, а как вам удаётся так легко сближаться с женщинами?

— Вы знаете, я их трахаю, а это сближает!

Фаллический редукционизм, — сейчас сказал бы Снежин, — особое умение сводить разговор на любую тему к хрену. А если шире, то к одной, особо интересующей человека теме. Кто про что, а вшивый про баню — это тоже редукционизм. Снежин любил блеснуть заумностью, особенно в женском обществе. Лис предпочитал, что попроще: байки, анекдоты, стихи.

Он даже пожалел, что не может сейчас ничего написать Принцессе об этом — у него появилась дурацкая привычка с ней делиться. Всем. И странное чувство: она сидела рядом, а он скучал.  Но, может, оно и к лучшему: он стал слишком много думать о ней, о сексе с ней, о Снежине.

Лис покосился:

— Мне продолжать?

Она мелко закивала, глядя на него с восторгом.

Детка, ты не представляешь, как рискуешь, когда смотришь на меня так!

Он покачал головой и набрал воздуха в грудь.

— Аврора Шернваль сразу снискала славу ослепительной красавицы. Она была необыкновенно хороша собой: совершенный овал лица, большие выразительные глаза, опушённые длинными ресницами, тонкие правильные черты лица. В ней было неизъяснимое очарование, которое невозможно описать словами, как отзывались о ней современники. Сравниться с ней красотой могла разве что её сестра Эмилия, но сердце той безраздельно принадлежало супругу, графу Мусину-Пушкину. Граф был сослан в Финляндию по делу декабристов, где с ней и познакомился. Эмилия была счастлива в браке. Авроре же посвящали стихи, ей писали романсы Баратынский, Вяземский. От женихов не было отбоя. А она умудрилась влюбиться…

— В Пушкина? — неожиданно спросила Принцесса.

Лис чуть не поперхнулся.

— Нет. «Наше всё», что, кстати, был старше Авроры на девять лет, на своё счастье попал под власть чар другой красавицы, более юной, что тоже снискала себе славу роковой. Но «Роковая Аврора» её сильно превзошла. Иначе, наверное, его жизнь оборвалась бы ещё раньше.

Принцесса заинтересованно повернулась.

— Кстати, Наталья Гончарова была моложе Пушкина на тринадцать лет, — пристально посмотрела она на Лиса. Пристально и с лёгким прищуром.

Он загадочно улыбнулся: оценил и разницу, и намёк, что между ними такая же (ей 23, ему — 36), но невозмутимо продолжил:

— Аврора влюбилась в близкого приятеля Пушкина, корнета, «синеглазого демона» Александра Муханова.

— М-м-м… как звучит, — мечтательно протянула Принцесса.

— И чёртов Муханов, кутила, бабник и бретёр, совершенно вскружил ей голову. Он засыпал её сумбурными письмами и цветами, обещал звёзды с неба, а потом… потом внезапно исчез, не удосужившись даже объясниться.

— А бретёр это?..

— Как сейчас бы сказали, «профессиональный» дуэлянт. Готовый драться на дуэли по любому, даже самому ничтожному поводу. Часто дуэль намеренно провоцировалась бретёром. Ну а широком смысле — задира и скандалист.

Всё это Лис, конечно, прочитал в сети с утра. Но соврал бы, если сказал, что и сам не увлёкся этой историей.

— Не удивительно, — хмыкнула Принцесса, — что она в него влюбилась.

— Ну тебе видней, — улыбнулся Лис. — Ещё Муханов был честолюбив, мечтал о славе великого полководца, но, говорят, это его матушка не захотела свадьбы с бесприданницей Штернваль, ведь она и правда была небогата, а Сашенька был послушным сыном. Аврора сильно переживала из-за его предательства, тосковала, осунулась, похудела, вот тогда её и решили первый раз выдать замуж. К ней посватался какой-то там дальний родственник, она согласилась, но…

— Он умер? — округлила глаза Принцесса.

— Накануне свадьбы. Скоропостижно, — подтвердил Лис.

— Бедная девочка. Она расстроилась?

— Думаю, очень. Ведь она была хорошей девочкой, доброй, приветливой, сострадательной. И, когда графу Мусину-Пушкину разрешили вернуться в Петербург, Аврора приехала с ними: графом и Эмилией. Развеяться. В доме графа собирались самые интересные люди того времени — поэты, музыканты, художники. Сестры появились в Петербургском свете, который с трудом принимал посторонних и не прощал ни малейшей оплошности, будь то ошибка во французской фразе или неловкое движение. Но «финляндские красавицы» Аврора и Эмилия   своей красотой и очарованием покорили всех. Сестры закружились в вихре света.  Балы, приёмы, маскарады, загородные прогулки сменяли друг друга, как в калейдоскопе. Император Николай Первый всячески поощрял этот нескончаемый «праздник жизни». Сильно напуганный восстанием декабристов, он рассудил: пусть лучше дворяне развлекаются, чем бунтуют и устраивают заговоры. Аврору представили императрице и ей удалось получить место фрейлины с приличным годовым доходом. Она прекрасно справлялась с должностью, благодаря организованности, гибкости, дипломатичности. И ей, конечно, нравилось быть королевой бала, но она мечтала о любви, материнстве, тихих семейных радостях. И тут…

— Не пугай меня, — Принцесса прижала руку к груди.

— На её горизонте вновь появляется Александр Муханов, — улыбнулся Лис. — Так и не сделав военной карьеры, он промотал остатки родительского состояния и светская красавица, имеющая приличную должность при дворе привлекла его больше, чем прежде.

— Неужели она его простила?

— Как уж ему это удалось, — развёл руками Лис, — но прежняя любовь вспыхнула с новой силой. Вот только «синеглазый демон» ничуть не изменился. За несколько дней до свадьбы он устроил холостяцкую пирушку, где-то там простыл, видимо, бегая голый в бане с бабами, и в итоге умер на руках у безутешной невесты от воспаления лёгких в день свадьбы.

— Злой рок ли тому виной, тут, конечно, можно поспорить, — уверенно возразила Принцесса.

— Можно, — миролюбиво согласился Лис. — Но, если первую смерть посчитали случайностью. Когда умер второй жених, остальных кавалеров, продолжавших оказывать красавице знаки внимания, стали откровенно называть самоубийцами. И всё же свадьба с третьим состоялась.

— Только не говори, что он тоже умер, — покачала головой Принцесса.

— Сам дурак, — усмехнулся Лис. — Когда Павел Демидов впервые увидел Аврору на балу, он немедля пожелал быть ей представленным. Друзья его отговаривали: «Не подходи! Эта девица приносит несчастье». Но знатный промышленник, миллионер, владелец горнорудных приисков и заводов на Урале и в Сибири, один из самых завидных женихов России, в то время вёл переговоры о покупке имеющего дурную славу алмаза Санси, что ему было до каких-то сомнительных проклятий. Он был безумно влюблён. Сватался к Авроре трижды и не собирался отступать.

Лис протянул руку заворожённо слушавшей его Принцессе.

— Ты ведь не веришь в проклятия, да? — вложила она свою руку в его ладонь.

— Вряд ли меня бы они тоже остановили, — легонько сжал Лис её пальцы. — Когда по настоянию императрицы, Аврора всё же уступила, проклятый алмаз Санси Демидов подарил невесте на свадьбу. Так действительный статский советник, егермейстер двора, тридцативосьмилетний Павел Николаевич Демидов в 1836 году стал мужем, а Аврора Карловна Шернваль в свои двадцать восемь стала Демидовой. В 1837 году её портрет написал Брюллов. Проклятье алмаза Санси и история этого портрета, конечно, заслуживают отдельных историй. Но сейчас мы о Роковой Авроре, родившей Демидову сына и ставшей через четыре года вдовой.

Принцесса тяжело вздохнула и удивлённо посмотрела на руку Лиса.

Упс! Да, то, что он гладил её пальцы не сильно вязалось с его установкой «не соблазняться». Но он ничего не мог с собой поделать.

Да нравишься ты мне, нравишься, чёрт бы тебя побрал, Принцесса, — вздохнул в ответ Лис. — И сам не знаю, что с этим делать. Схожу с ума. И боюсь сам себя. Ты не представляешь, как со мной не просто.

Нет, лучше тебе этого не знать. И он отпустил её руку.

— К слову сказать, брак с Демидовым был не сахар, — продолжил Лис, когда, миновав Тучков мост, они поехали по Петроградской стороне. — Пресыщенный, капризный, с растраченным за бурную молодость здоровьем, меценат и учредитель Демидовских премий был щедр и много жертвовал денег на добрые дела: строил больницы, скупал редкости, но в быту чудил. Аврора терпеливо сносила его причуды и капризы, соблюдала все поставленные условия (например, он не желал видеть её в своей спальне, тогда как она так мечтала о ребёнке), ухаживала за ним, когда он болел, а когда был бодр — не докучала. Только на третий год замужества, наконец, сбылась её мечта — она стала матерью. Но… Демидов умер, когда сыну было всего несколько месяцев.

— Вот тебе и тихая семейная жизнь, и радости материнства.

— Аврора осталась молодой вдовой и богатой наследницей, — кивнул Лис, — и приняла необычное и смелое для женщин её круга решение: самой поехать в Нижний Тагил, и, не доверяя управляющим, навести порядок в хозяйстве Демидовых. И она сделала то, что не смог никто из Демидовых, потому что стремилась действительно облегчить жизнь рабочих и искренне интересовалась их нуждами. Она построила богадельню, родильный дом, несколько школ и детский приют. Создала фонд помощи пострадавшим от несчастных случаев на производстве и их семьям. Само её появление на Урале воспринималось как чудо, как проблеск света в тяжёлой безрадостной жизни рабочих. Они узнали, что имя Аврора означает «утренняя заря» и называли её Заря Карловна.

— Неужели она находила утешение и смысл в добрых делах и о женском счастье уже даже не мечтала? Хотя о чём я? К ней, наверное, и свататься уже перестали?

Лис хитро улыбнулся.

— Как бы не так. От кавалеров не было отбоя. Вот только она не торопилась с очередным замужеством. И дала своё согласие полковнику конной артиллерии Андрею Карамзину, сыну знаменитого историка, лишь через шесть лет.

— И?..

— Семейство Карамзиных было довольно браком, — усмехнулся Лис. — Хотя Андрюшенька был моложе жены на шесть лет.  А вот общество и её родные были против. «Будучи тайной советницей идти в поручицы», — возмущались они.

— Но?..

— Но любовь восторжествует над супротивной силой. Вот только злой рок окажется беспощаден, — кивнул Лис. — Во время турецкой компании её муж погибнет. Аврора будет очень горевать и даст зарок больше никогда не выходить замуж.

— И не выйдет?

— Нет, хотя переживёт всех: сына, двух невесток, своих сестёр и братьев, доживёт аж до девяноста трёх лет, и умрёт только в начале двадцатого века. Но… даже после смерти проклятье её рока будет неумолимо.

— Не может быть! — взмахнула руками Принцесса.

— Представь себе. Поэт Маслов в двадцатых годах прошлого века, вдохновлённый её историей, возьмётся написать поэму «Аврора». И на смерть роком обречён… поцеловавший эти губы, — процитировал Лис.  — Бедолага занемог и умер в двадцать четыре года, и в предсмертном тифозном бреду продолжая повторять строки злополучной поэмы. Говорят, — Лис выдержал паузу, — Аврору всё же прокляли. Но скандальная популярность её была так велика, что в честь неё ещё в царское время назвали и улицу в её родном Хельсинки, и фрегат «Аврора», кстати, затопленный англичанами во время Крымской войны. А вот уже в честь фрегата назвали наш крейсер.

Притормозив у обочины, Лис посмотрел на Принцессу.

Ему всё же удалось её взбодрить: завтраком, поездкой, историей. Улыбалась она уже не натянуто и словно забыла о своих тревогах.

Они припарковались на Петроградской набережной.

Серая махина крейсера. Серое небо. Серый асфальт. Серая вода Невы. Чудный Петербургский пейзаж, радующий разнообразием оттенков серого.

— С тобой всё хорошо? — спросил Лис, когда Принцесса снова тяжело вздохнула. Редкий случай, когда Лис понимал причину её беспокойства, но всё равно был не уверен.

— Да, — уверенно кивнула Принцесса, прикусив губу.

— Если ты из-за поцелуя…

— Нет, — блеснули её темно-голубые глаза неожиданно ярко. Так, что у Лиса по всему телу побежали мурашки. — Я же понимаю, что он был не настоящий. Я тебя спровоцировала, ты дал понять, что делать этого не стоит. Я поняла. Правда.

И хотел бы он спросить: поняла, что? Что не надо меня провоцировать? Или, что ничего у нас с тобой не выйдет? И будь это Винсент, сейчас бы непременно спросил. Но он был не Винсент, он был Лис, циничная сволочь, которому всё равно.

— Рад слышать, — дружелюбно улыбнулся Лис.

Но на самом деле понял только одно. Что он офицер спецназа ГРУ умеет: прыгать с парашютом, десантироваться с вертолёта на канате, управлять дельтапланом, моторной лодкой, гусеничной техникой, наводить авиацию, ориентироваться на местности, пользоваться оружием вероятного противника, хорошо плавать, применять мины, забираться на скалы, определять по внешнему виду любое оружие и принадлежность военных по форме одежды и знакам различия, владеет техникой маскировки и бесшумного передвижения на любой местности, обладает повышенной выносливостью и «пассивно-агрессивным» типом характера, склонен к риску, умеет быстро перестраивать поведение по ситуации, но… ни черта не понимает в этой единственной женщине.

Вчера она была настроена его завоевать. Писала Винсенту, что влюбилась. И за то время пока Лис спал, настрочила очередной пост, в этот раз о Мунке. Даже картину выбрала «Поцелуй». Смотрела на Лиса с восторгом, влюблёнными глазами. И… согласилась идти соблазнять какого-то мужика просто потому, что не могла не помочь какому-то неизвестному парню с аватаркой Ван Гога в профиле?

Он не знал, как сложить одно с другим.

Детка, что у тебя в голове? Где инстинкт самосохранения? Где здоровый эгоизм? Где базовые потребности женщины: надёжность, защищённость, уверенность в мужчине? Как ты вообще это себе представляешь: соблазнить мужика безопасно? И после этого ещё удивляешься, что «синеглазый демон» был прощён? Тоже поди наплёл с три короба, добрая девочка и сжалилась.

Они перешли дорогу. Остановились у крейсера. Лис взмахнул рукой, показывая на громадину, но так и застыл с открытым ртом: у Принцессы зазвонил телефон.

— Алло!.. Здравствуйте!.. Я. Что? — удивилась она. С облегчением выдохнула. И Лис тоже. Нет он не совсем безнадёжен: он понял, откуда ей звонили и кто. — Да… А где?.. Хорошо?.. Во сколько?.. В любое время?.. Отлично. Спасибо!

Она повернулась к Лису, так и держа в руках телефон.

— Его нашли, — светились счастьем её глаза. Счастьем и слезами радости. — Мой чемодан. Ты был прав: его ошибочно погрузили на другой рейс. За ним можно приехать.

Лис раскинул в сторону руки.

— Поздравляю!

— Господи, как я рада, — выдохнула она, прижавшись к его груди.

— Отвезти тебя? — наклонил он голову, чтобы на неё посмотреть.

— Если ты не очень занят, — подняла она лицо.

Зачем? Ну зачем?

Зачем так кружилась от неё голова? Он и так понимал: насколько ей пьян.

Зачем по телу снова прокатилась горячая волна? Он и так знал: гореть ему в аду.

Зачем он опять смотрел на её губы? Он и так помнил их вкус: тоски и нежности.

Кто видел раз небесный сон,

Тому земные грёзы грубы, —

И на смерть роком обречён

Поцеловавший эти губы…

Прав ты был, дружище Маслов, влюблённый в образ, в легенду, в мечту — все они немножко Роковые Авроры.  А любовь… любовь — это торжество воображения над интеллектом.

— Ради этого я найду время, — улыбнулся Лис. — Фотографироваться будешь?

— Да, — смешно сморщила она нос.

Он не хотел её отпускать: сейчас она была в самом надёжном месте на свете, но, конечно, разжал руки.

— А с Лениным можно? — шепнула она, выглядывая из-за него, как маленькая.

«Ленин» в идеальной кепке, с красным революционным бантом в петлице попивал горячий чаёк из большого китайского термоса и поправлял грим в ожидании туристов.

Вообще нет, но тебе можно, — усмехнулся Лис.  И полез в карман за деньгами.