8

Алиса

Такой истерики со мной не случалось никогда. Я кричала и не могла остановиться. Потом крик перерос в рыдания, такие же безудержные.

Папа, конечно, здорово перепугался. Сначала тоже что-то выкрикивал:

«Алиса, что случилось? Ты ударилась? Поранилась? Где-то болит?».

А я как сумасшедшая сквозь горестный вой повторяла: «Все кончено».

Затем он, наверное, догадался. Поднял меня с пола и отнес на кровать. Сам сел рядом, прижал мою голову к своей груди и что-то приговаривал утешительное, немного покачиваясь. Но это мало помогало.

Меня всю колотило, я уже задыхалась, плач стал хриплым, надсадным. Сил не осталось даже сидеть ровно. И все равно я никак не могла успокоиться.

Казалось, у меня в груди зияет огромная рваная рана, она пульсирует и кровоточит. И по капле уходит из меня жизнь. Я погибаю, и это просто агония.

Папа уложил меня и вышел из комнаты. Но вскоре вернулся со стаканом в руке. В комнате сразу запахло его каплями.

Он заставил меня выпить всё до дна. Правда, половину я пролила на себя, слишком уж меня трясло.

Странно, но спустя какое-то время я действительно успокоилась. На меня вдруг навалились тяжелая усталость и полное опустошение. Всё это время папа сидел рядом и держал меня за руку.

Я больше не плакала, но было ощущение, что из меня выкачали всё: силы, энергию, чувства, жизнь. Я лежала и тупо смотрела в одну точку. Не шевелилась, даже глазами не водила. Не отвечала на папины расспросы. Впрочем, сильно он меня и не допекал. Спросил только:

— Это из-за него всё?

Я никак не отреагировала. А потом вообще сомкнула веки, они вдруг стали такими тяжелыми, что трудно было их удерживать.

Наверное, я ненадолго уснула. Потому что затем резко вздрогнула и как будто вынырнула из холодной темноты.

Однако соображала с трудом. Голова казалась набита ватой. Такими же ватными и ослабевшими были руки и ноги. Наверное, папа накапал мне слоновью дозу успокоительного.

В груди противно и мучительно ныло.

Я села в кровати и просидела так очень долго. Совершенно неподвижно. Я не понимала, что мне теперь делать, как быть. Словно я зашла в тупик, и больше у меня нет ни смысла жизни, ни цели, ни желаний. И самой жизни больше нет. Я чувствовала себя почти мертвой.

Качаясь от слабости и головокружения, я спустилась вниз. Папа снова начал вокруг меня хлопотать.

— Алиса, девочка моя, как ты? А я тут решил кексы испечь, с шоколадом, как мама делала. Ты, наверное, не помнишь уже, маленькая была, но в детстве ты их очень любила. А хочешь кино с тобой какое-нибудь посмотрим?

Я равнодушно кивнула, едва понимая, что говорил папа.

— Ну отлично! — улыбнулся он. — Иди выбирай тогда фильм. Я сейчас противень поставлю в духовку и приду.

Как тень, я прошла в гостиную. На полке под видеомагнитофоном стояли в два ряда кассеты с фильмами. Мы их все уже видели, а самые любимые — вообще по сто раз пересмотрели.

Я, не глядя и не читая название, взяла первую попавшуюся кассету, но тут зазвонил телефон. Внезапно и резко.

Несколько секунд я тупо пялилась на дребезжащий аппарат в каком-то оцепенении. Потом подняла трубку.

Что-то промычала нечленораздельное, и вдруг услышала голос Андрея. И меня вновь словно бритвой полоснуло прямо по свежей ране. Сердце тотчас сжалось в болючий маленький комок. Я не могла ему даже слово сказать, только стояла и ловила воздух ртом. И почему-то задыхалась.

Он уже закончил вызов, а я все еще стояла с трубкой в руке, слушала короткие гудки, а по щекам струились слезы.

В дверях появился папа. Вытирая руки о кухонное полотенце, он встревоженно посмотрел на меня.

— Это он? Кузьминский? — догадался папа.

Хотя, скорее всего, он подслушивал по параллельному телефону в прихожей. Мне казалось, я различила характерный тихий щелчок.

Другая я, та, что осталась в прошлой жизни, возмутилась бы, но сейчас мне было все равно. Абсолютно.

Я кивнула ему и положила трубку на место.

— Иди к себе, доча. Отдохни. Ни о чем не думай.

Взяв меня под локоть, папа подвел меня к лестнице. Как сомнамбула я поднялась в свою комнату. Подойдя к окну, замерла.

Время для меня тоже остановилось. Я не ощущала его бег и не знаю, сколько прошло — минута, две, полчаса или час, когда увидела Андрея, спешащего к нашему дому.

Он тоже меня увидел. Еще издалека. И махнул рукой.

Зачем он идет? Что ему еще от меня нужно? После всего, как он может?

Мысленно я кричала ему: не хочу тебя видеть! Никогда больше не хочу тебя видеть! Уходи! Предатель…

Но отойти от окна я почему-то тоже не могла, словно приросла к полу и окаменела.

Даже хорошо, что папа напоил меня своими каплями. Не хотела бы, чтобы Андрей видел, как я тут страдаю и корчусь в муках из-за него. Пусть думает, что мне больше нет до него никакого дела.

Андрей стал звать меня, но на его крик выбежал папа.

А потом началось что-то бессмысленное. К нашему дому вдруг подъехала милиция, Андрея скрутили, как какого-то преступника, и увезли.

Я спустилась вниз.

— Папа, это ты вызвал наряд? Ну зачем?! Он бы и сам сейчас ушел.

Папа немного помялся, но потом сказал:

— Да ты тут, доча, ни при чем. Этот мерзавец сегодня ночью натворил делов.

— Каких?

Он явно не хотел отвечать. Но я не отставала.

— Нет, ты скажи, каких. Я должна знать.

Наконец он сдался.

— Не хотел тебе говорить, да ты ведь все равно узнаешь, — досадливо поморщился папа. — Все узнают, сплетни пойдут, как обычно… В общем, Кузьминский этот с какими-то девками гульнул этой ночью так, что напал на нашего Колю… Тот мимо ехал на своей семерке, увидел их… Кузьминского, дружка его какого-то и двух девок полуголых. Они там стояли и прямо посреди улицы обнимались. Коля, естественно, остановился. Подошел к ним. Непорядок же. Что это вообще такое? Так себя вести непристойно, хоть и ночью. Но даже сказать ничего не успел, как Кузьминский его вырубил. Потом избил лежачего. И угнал его машину. Всю ночь катал этих девок. Машину Колину разбил в хлам… Коля, конечно, сразу с утра написал на него заявление. Снял побои. Ну а его в розыск. Мне вот утром сообщили…

— Ч-что? — только и смогла спросить я одними губами, потому что весь воздух из легких выбило, будто меня резко, со всей силы ударили под дых.