Глава 14

— Меня зовут Мэтт Тернер, я ветеран ополчения и герой этой страны. Два дня назад на мой дом напали четверо, я защищался и был ранен. Сейчас моя сестра и моя невеста ожидают казни за то, что спасли мне жизнь. И, в связи с этим я прошу вернуть дозволенный уровень темномагического воздействия в границы тридцать седьмого года.Я замолчал, и почти сразу в другом конце студии заговорила следующая участница нашего коллективного обращения, рассказывая свою двадцатисекундную историю, а я шагнул в сторону, освобождая место перед камерой.Ассистентка уже вела к камере номер один третью выступающую, помощник оператора готовился подать сигнал, по которому женщине следовало начать говорить.Каждый сам решал, что в его жизни и в его беде самое важное. Сам решал, что он хочет донести до людей по ту сторону экрана за отведенное ему время.

Помощник Тома предлагал написать обращения для всех участников специалистам, исходя из обстоятельств, но друг отказался:

— Не надо. Так будет честней.

Эти три дня мы работали, не зная сна и отдыха.Все выступления были подготовлены, согласованы и заучены.Порядок выступающих утвержден.И теперь, на телестудии, люди пусть были взбудоражены и нервничали, но знали, что и почему они здесь делают.

— Меня зовут Рой Стивенс, я ветеран, воевал в ополчении, защищая своих близких и свою страну, попал под темномагическое проклятие и каждый день терплю боль — у нас проклятие можно только купировать, а лечение за границей я себе позволить не могу. Я прошу вернуть дозволенный уровень темномагического воздействия в границы тридцать седьмого года.

Это ведь война Света и Тьмы, как пафосно величают ее ныне в прессе, началась в сорок пятом году. А началось всё гораздо раньше. Тридцать седьмой год — это тот год, когда было сделано первое законодательное послабление для некоторых разделов магии, подлежащих особому контролю.Предлагать вернуть все на тот уровень, какой был перед началом войны, было бы предательством. Это стало бы пощечиной для всех, кто воевал, признанием, что все смерти и потери не имели смысла.

Никто не был готов пойти на такую подлость.

А ограничения в рамках тридцать седьмого года… В этих рамках мы жили бок о бок с тем, что нынче с перепуга назвали «темной магией» и запретили, десятилетиями. И всё было прекрасно, пока в магию не вмешали политику…С такой формулировкой у нашей затеи был шанс выгореть.

— Я Агата Брандсток, мне двенадцать лет, у меня наследственное проклятие крови. До войны маму вылечили наши доктора, а меня не успели. Теперь папа ищет работу в Тарсии, чтобы мы могли переехать, потому что без лечения я умру, — чистый детский голос и огромные глаза внучки Магды Валлер не оставляли равнодушных и брали за душу.

Магда Валлер, приняв решение, обрела мощь разогнавшегося паровоза.Это было именно ее идеей — провести обращение именно в таком формате. Когда каждый скажет за себя сам — пусть и за двадцать секунд.Когда Том предложил не тащить ребенка на телевидение, ведь от ее имени вполне могла выступить мать, эта железная женщина отмела предложение словами:

— Пусть эти, в парламенте, видят, с кем воюют…

Сразу после Агаты камера взяла крупным планом молодую женщину с младенцем на руках:

— Меня зовут Кейт Броскот, и я надеюсь, что, если вдруг ребенок премьер-министра заболеет раком, у него хватит денег, чтобы лечить его за границей. У нас с мужем таких денег нет. И мы ходатайствуем о возвращении дозволенного уровня темномагического воздействия в границы тридцать седьмого года.

— Меня зовут Дилан Каверли, моя мать, Уилла Каверли, заведовала хирургическим отделением в госпитале Святого Петра. Она тринадцать лет спасала жизни, а на четырнадцатый ее за это осудили и казнили. Интересно, что по этому поводу думают около пятнадцати тысяч ее пациентов? Ради ее памяти, я прошу вернуть дозволенный уровень темномагического воздействия в границы тридцать седьмого года.

Я знал ее мать — когда-то Камилла была ее личной ученицей. И кто бы мог подумать, что судьба так повторится…Люди выступали один за одним и не уходили, оставались ждать и слушать других.Целитель Кларенс счел нужным сказать, что Лиза даже сейчас, будучи заперта в изоляторе, делает благое дело: переводит схемы лечения магией крови в разрешенные законом методы. И эти схемы ей везут уже не только из столицы: в стране не осталось специалистов, разбирающихся в вопросах магии крови.Он отступил, и заговорила темноволосая девушка с табличкой «Мы хотим жить!» на шее. Я видел, как эту мисс пытались уговорить отказаться от таблички и излишнего драматизма, но как видно, девушка так и не дала себя согнуть.

— Меня зовут Хлоя Браун, у меня рак и я хочу жить. Я получила разрешение на «молчащий пикет» для себя и своих друзей, и завтра мы с моей табличкой пойдем молчать у здания Парламента с девяти до девяти. Если у вас есть желание — приходите помолчать со мной…

Лицо Тома побледнело. У меня за малым не остановилось сердце - девушка должна была говорить совсем другой текст! Мы и так здорово рисковали с этим обращением, не хватало еще, чтобы на нас повесили призыв к акции протеста!

- Мисс Браун, вы понимаете... - Том перехватил девушку подальше от камер, чтобы его голос не попал в эфир и попытался объяснить, чем может обернуться ее самовольное выступление, но...

- Идите к черту, мистер Грин! - зашипела она в ответ, тоже стараясь не попасть в эфир повторно. - Я получила разрешение на этот пикет у властей законным образом, понятно вам? - Она свирепо наседала на Тома, тыкая его пальцем в грудь. - И, если кто-то вдруг придет меня поддержать - я с радостью назову его другом!

Я осторожно оттащил за локоть друга, распираемого сразу сочувствием к девушке и злостью на ее выходку: - Оставь, Том! Пусть. Всё не могло пройти без эксцессов... Это эпизод. Всего лишь один эпизод. А их сейчас разворачивалось перед нашими глазами много. Судьбы. Жизни. Люди делились своей болью. Они просили помощи и поддержки.

Последней выступила женщина, чей муж погиб, сражаясь в Ополчении против темных. Ее никто не звал - никто не посмел бы просить ее о таком одолжении. Она откуда-то узнала и пришла сама. И когда она встала перед камерой, по ее лицу текли слезы. И я никогда бы не подумал, что могу так бояться - но сейчас мне было страшно, что и она тоже вдруг возьмет, и изменит решение. И скажет что-то совсем другое. Что-то, что будет стоить жизни Лизе и Камилле...

- Меня зовут Меган Фейт, я жена Кевина Фейта, погибшего смертью храбрых, защищая Свет. Мой муж, он... - она прерывисто вздохнула, выравнивая голос и дыхание. - Он умер не для того, чтобы другие умирали. Он умер, чтобы другие жили! Люди... Дети... - она, не стесняясь тысяч зрителей, простецки вытерла мокрое от слез лицо ладонью. - Пожалуйста, его светлой памятью, памятью человека, отдавшего Свету всё, я прошу... Я умоляю, верните всё как было до всего этого безумия!

- Нас всех уволят, - жизнерадостно предрек оператор, когда камеры были выключены.

- Это что, - снисходительно ответил ему помощник Тома. - Вот нас всех посадят! - Вы чем это меряетесь? - с усталостью в голосе спросил Том. - Подвигом, - ответил ему его собственный помощник. Вполне серьезно ответил. Интересно, это у Тома что, какой-то особенный дар - находить идеалистов?

- Мисс Хлоя Браун! Кто здесь мисс Хлоя Браун? - хорошо поставленный пронзительный голос незнакомой барышни в очках, по виду - типичнейшего секретаря, прозвучал как нельзя кстати.

Совершенно несчастная «мисс Хлоя Браун», так и просидевшая весь остаток передачи в углу в обнимку со своей табличкой, повернулась на голос - и девица процокала каблуками к ней. Остановилась, нависла, внимательно рассмотрела бедолагу с видом записной стервы, спустив очки на кончик носа, и изрекла:

- Для вас оставили сообщение. Некто Гордон Эванс из предместий позвонил на студийный телефон, сообщил, что он с друзьями собирается присоединиться к вашей акции у стен парламента и просил придержать для них местечко... Так же со сходными сообщениями к нам дозвонились некто Эмма Людвиг, Дэвид Браверман, Элис и Брайан Вискоты... Вот, я всё записала. Так же есть некоторое количество сообщений для «девушки с табличкой». Полагаю, это тоже вам, - студийная барышня всучила онемевшей собеседнице несколько плотно исписанных листов, и не обращая более внимания на мисс Хлою Браун, размазывающую слезы по лицу, развернулась к Тому.

- Мистер Грин, ваш секретарь просила передать, что звонили из приемной премьер-министра. Вашу аудиенцию перенесли на сегодняшний вечер, на семь часов, детали у вашего секретаря.

- Когда она звонила? - вскинулся Том.

От волнения его голос охрип.

- Около трех минут назад, - невозмутимо отозвалась барышня. - Я сразу же пришла к вам. И заодно передала мисс Браун ее корреспонденцию.

Окинула нас всех фирменным стервозным взглядом поверх очков, и уцокала на свое телефонизированное рабочее место.

Том хмыкнул и обернулся ко мне: - Я поеду. Мне нужно готовиться, сам понимаешь...

 - Удачи!

Лиза

- Эй, Миллс! - контролирующий персонал в изоляторе особой куртуазностью манер не отличался. - Тебе передачка.

Три толстые, потрепанного вида книги плюхнулись на нары.

- Харрис сказала, те книги, о которых ты говорила, она не нашла, а из того, что нашла, передать разрешили только это. И на допрос тебя сегодня вызовут после обеда.

Я поблагодарила охранницу вполне искренне - для своих возможностей она была исключительно мила. С момента моего водворения в изолятор прошло уже почти четыре месяца. Вообще, нынешнее мое заключение отличалось от предыдущего разительно: сокамерницы задирать меня не пытались, охрана поглядывала сочувственно...

Окружающие отчего-то решили, что на преступление я пошла из великой любви (чушь какая-то!), и теперь во имя нее страдаю. Разубеждать я никого не рвалась, да и вообще, общаться не стремилась. На допросы меня таскали регулярно, опять же - в отличии от прошлого раза.

Адвокат, нанятый Томасом Грином (боже правый, какой еще адвокат, для чего он мне?) настаивал на своем непременном присутствии на этих, с позволения сказать, допросах. Вопросы задали одни и те же, а то и вовсе не задавали, а вручали стопку диагнозов, забирали предыдущую, пересчитанную, и мы по тридцать сорок минут мирно имитировали некую следственную деятельность. Я, впрочем, ничего не имитировала, я считала - и сама удивлялась, насколько цепкой оказалась моя память. Я ожидала, что за пять лет знания из нее выветрились, а вот поди ж ты... Но и память моя оказалась не всемогущей, и когда я пожаловалась Элен Харрис, что без справочников тяжеловато, она невозмутимо заявила, что «посмотрит, что тут можно сделать».

И вот - сделала.

А медицинская документация теперь изменилась. Если в первые разы это были просто выписанные на отдельный лист сведения, то теперь - магические копии, снятые с официальных бланков. На них попросту замазывали персональные данные пациентов - медицинской этики ради, которая велит блюсти тайну пациента. Но и оставшегося на виду было достаточно, чтобы понять: эта документация из разных медицинских учреждений. Кажется, ко мне тащили диагнозы со всей столицы. Единственным, пожалуй, совпадением с прошлым было полное отсутствие свиданий. Только в прошлый раз навещать мен в изоляторе было некому, а в этот...

- Мэтт Тернер подал прошение о свидании, - сказала мне как-то на одном из допросов офицер Харрис. - К сожалению, ему отказали.

- Слава богу, - буркнула я в свои бумаги, не поднимая головы. - Почему? - изумилась следователь. - Потому что я и так знаю, что он хочет мне сказать: что он благодарен и ему жаль. Что на такое можно ответить?

Я действительно не представляла - что. И действительно была рада, что Мэтту отказали. Но в тот день, вернувшись в камеру, я впервые разрыдалась... С тех пор Тернер повторил свое прошение о встрече еще четырежды - офицер Харрис считала необходимым зачем-то меня информировать. Все четыре раза ему отказали. Точно так же о встрече просили миссис Тернер, Джонатан Кларенс, целитель со скорой и представители прессы. Всем, к моему немалому злорадству отказали. Адвокат кривился, твердил о нарушении моих прав, настаивал на каких-то жалобах и прочей бессмысленной деятельности...

Я глядела на него с искренним интересом. Мне не понятно было, чего этот человек добивается? Лично мне как день ясно было, что он должен сосредоточиться на спасении той подзащитной, у которой больше шансов - а не развивать бурную, но бессмысленную деятельность вокруг покойницы. Нет, он вещал, конечно, о том, что мои друзья за меня борются, что мне нужно держаться, но не то чтобы я в эти бессмысленные заявления верила.

Разве что, Томас Грин платил ему по часам - и тогда, конечно, его просиживания в допросной за милой беседой с Элен Харрис смысл-таки имели. Да и попытки подбодрить «бедную несчастную Лизу Миллс» тоже. Нет, я не обвиняла парня за профессиональный цинизм - каждый зарабатывает на хлеб с маслом как может. Но если бы спросили меня, честно отсоветовала бы настолько бессмысленные траты.

***

День суда приближался медленно. Очень медленно. А случился как-то внезапно.

В прошлый раз я поторапливала его, отчаянно, по-звериному надеясь, что за ним меня ждет свобода. В этот раз мне было не то чтобы все равно... В этот раз надежды не было. Я точно знала, что да - свобода ждет. Последняя. Зал суда был полон людьми - были среди них и знакомые лица.

Мэтт, в строгом костюме, собранный, хмурый, с жестким взглядом. Он выглядел существенно лучше, чем в нашу последнюю встречу - да даже чем и в первую. Я порадовалась, что у нас с Камиллой всё получилось, хоть и тандем был не сработанный, и подготовки никакой не было, да и условия проведения ритуала оставляли желать лучшего - а мы все равно справились! Есть, чем гордиться!

Да и просто - мне было приятно его видеть. Приятно, что он жив. Возможно, шевельнулась в головушке крамольная мысль, не так уж и не правы были те, кто утверждал, что спасла я его от великой любви... Я поймала взгляд Мэтта, направленный на меня, и отвернулась. Нечего! «Долгие проводы - лишние слезы»! Или как-то так. Томас Грин, как и Мэтт, сидел на первой скамье и выглядел зеркальным отражением носорога, только не таким шикарным. За их спинами я узнала миссис Тернер с младшими дочерями, сухощавого рыжего мужчину с залысинами - видимо, ее супруга. Дафна Кован, незабвенный инспектор, приходившая с инспекцией, хмурила белесые брови во втором ряду.

Неподалеку от них взгляд выхватил хмурого лысого мужика с целительским цеховым знаком на лацкане пиджака - змеей, обвившей чашу. Не уверенна, но кажется это и был тот самый Джонатан Кларенс, таскавший мне диагнозы. Он сидел в группе таких же змееносцев - кажется, коллеги пришли поддержать Камиллу. Она обнаружилась тут же. Ее привели первой, и она сидела на скамье подсудимый, чинно расправив платье и сложив на коленях руки, рыжиной и сосредоточенно-собранным выражением лица похожая на брата. Мы с ней не виделись с того момента как попали в изолятор - нас, проходящих по одному делу, разумно рассадили по разным камерам. Мысленно я от души пожелала ей удачи.

Адвокат вился около нас, давая на ухо последние наставления: не бойтесь, держитесь, говорите правду и имейте в виду, если что - я рядом! Смерив его взглядом и дав понять, где бы я его видела (уж определенно - не рядом!), я заняла свое место, приготовившись к ожиданию. Больше в зале заседаний, забитом под завязку, знакомых я не обнаружила. Разве что, мимолетом подивилась обилию прессы: журналистская братия, как и целители, держалась кучно и среди прочих любопытствующих выделялась своей громоздкой аппаратурой.

Ждать пришлось недолго: судья в традиционной мантии и в парике вошел в зал, и секретарь объявил:

- Всем встать, суд идет!

В прошлый раз я была как Камилла - я готовилась к бою и ловила каждое слово до самого приговора. В этот раз ловить было нечего - и я просто впала в оцепенение, готовясь пережидать нудную процедуру.

Мэтт

Камилла держалась молодцом, а вот Лиза выглядела откровенно плохо. Я пытался пробиться к ней все эти четыре месяца, но меня откровенно отфутболивали: поднятая нами волна изрядно нервировала, чтобы не сказать бесила, официальные власти, и кто-то из них нашел отличный способ отыграться. Отчасти, я их понимал.

С момента выхода нашего группового обращения сторонники восстановления темной магии в правах на уровне тридцать седьмого года изрядно потрепали им нервы. Пикеты, митинги и прочие акции гражданского протеста случались повсеместно, если и не каждый день, то каждую неделю откуда-то приходило известие о группах протестующих. Целители в полный голос заговорили о централизованной забастовке. Мы вскрыли нарыв.

Суд по нашему делу оттягивали изо всех сил - сперва власти, пытаясь дождаться, пока волнения улягутся, а потом уже мы сами - всеми правдами и неправдами пытаясь дотянуть до необходимого нам законодательного послабления. В итоге народу на заседание пришло куда больше, чем мог вместить зал суда, и внутрь пустили только причастных - но и то яблоку было негде упасть. А сочувствующие и сопереживающие толпились на улице. Напряжение, неуклонно нараставшее всё это время, достигло пика и замерло на максимуме.

- Для дачи показаний вызывается подсудимая Лиза Миллс, - объявил судья после положенных подготовительных процедур, и Лиза ненадолго взбодрилась от нападок прокурора, но вернувшись на скамью подсудимых снова впала в апатию.

Я ругнулся сквозь зубы - ну что за сволочи! Почему меня к ней не пустили? Я бы живо вытряхнул ее из этой хандры! Том, услышавший меня, шикнул, требуя вести себя пристойно, но посмотрел с сочувствием.

Да,я на взводе. Да, мне следует держать себя в руках.В конце концов, на кону стоит слишком многое, чтобы позволить моим нервам всё испортить. Камилла держалась хорошо - сожалела, что пришлось нарушить закон, но не скрывала, что при необходимости сделала бы то же самое. А после нее для дачи показаний пригласили меня, и я все время думал о том, чтобы не сорваться и не устроить в зале суда построение на табуретках...

Вроде, удалось.Хотя где-то к середине у меняя и возникло устойчивое впечатление, что без зубов прокурор выглядел бы куда лучше...  А потом время понеслось вскачь, и события воспринимаются как-то урывками.

Офицер, конвоировавший Лизу, пожимал плечами:

- Да она пришибленная какая-то была. Когда мистера Тернера увезли, мисс Тернер про одежду вспомнила - а мисс Миллс так и стояла на крылечке. Такое ощущение, если бы ее в ночной сорочке увезли, она бы и не заметила...

Вот Абигайль, которую заинструктировали перед заседанием чуть ли не насмерть, запрещая рыдать и раздражать этим судью, изо всех сил давила слезы:

- Я собиралась ей веселую жизнь устроить... Я же не знала, что она такая!

Соседка миссис Флай скрипела со свидетельской трибуны:

- Мы ее, эту девочку, поначалу очень невзлюбили, и даже требовали, чтобы Мэтью ее отправил, откуда взял, но она такая беззлобная девочка оказалась... Роберту моему помочь после травмы никто не брался, а она лечение подобрала, не отказала - хоть мы ей дурного и желали...

Я тер переносицу, старательно пряча лицо. Это было идеей нанятого Томом адвоката, а он подцепил ее у врачей скорой помощи. Если Лизу не любят соседи -надо найти тех, у кого проблемы по части магии крови, и постараться хоть их перетащить на свою сторону. И я согласился, только Лизе просил не говорить, для кого она схему корректирует.

Целитель Кларенс, не стесняясь, рассказывает, что коллега Тернер ему рассказала о снятии проклятия, и о том, что мисс Миллс предлагала заменять магию крови ритуалистикой, и он попробовал, и получалось очень неплохо, процент повторных обращений пациентов за помощью снизился втрое - один минус, специалист в данной сфере у нас сейчас один, и новых не предвидится, так что приходилось анамнезы в изолятор отправлять. Да, делился впечатлениями с коллегами, и не скрывает. Что коллеги? А ничего - мисс Миллс для половины страны расчеты делала, вот и всё, что коллеги говорят!

И адвокат не упустил случая вступить:

- Этот закон был отменен! Вчера премьер-министр подписал указ о возвращении нормативов к уровню, принятому в 1937-году! И вообще, моя подзащитная даже из заключения спасала жизни! А вы ее в чем-то обвиняете!

Зал возмущенно шумит, газетчики волнуются в своем углу, и судья стучит молотком по столу:

- Тишина в зале!

Новые выступающие, и снова шум, но мне нет до этого дела, потому что я смотрю на Лизу, и пытаюсь поймать ее взгляд, но она так и сидит, безучастным зверьком, мечтающим только спрятаться в свою норку, а в зале кто-то тем временем вещает голосом Дафны Кован:

- Я предоставляла следствию результаты своей проверки, но могу и на словах повторить: очень законопослушная девушка. Неудивительно, что вынужденное нарушение закона и повторное заключение стало для нее таким стрессом...

И на прокурорский вопрос, уверена ли инспектор, что мисс Миллс не нарушала правил условного освобождения, Дафна Кован зашлась возмущением:

- Если вы желаете поставить под вопрос мою компетентность, будьте добры сделать это в установленном законом порядке!

В зале снова поднялся шум, и разгневанный судья угрожает выставить всех из зала суда... Я воспринимал это кусками, урывками, потому что Лиза так и не поднимает головы. И я смотрю-смотрю-смотрю на нее, пытаясь мысленно докричаться: всё будет хорошо! Всё будет хорошо, слышишь?! Я не дам тебя в обиду!

Но она не слышит меня. Слишком углубилась в свои мысли - и могу спорить, веселого там мало... И слова «суд удаляется на совещание» я цепляю только краем сознания. Потому что моя темная поднимает на меня взгляд. И мир вокруг перестает существовать.

Лиза

Взгляд Мэтта я чувствовала щекой как ожог. Я не хотела на него отвечать. Я не хотела на него смотреть. Я не хотела, чтобы он видел, насколько... Насколько он мне дорог. Зачем? Зачем засаживать в него новые крючки, которые ему придется болезненно из себя выдирать после моей смерти? Зачем показывать ему, насколько я его люблю, если это лишь усугубит его чувство вины потом? Когда он, давая показания, назвал меня своей невестой - я чуть не захлебнулась сразу от боли и счастья. Чуть не застонала вслух - ну заче-е-ем?! Зачем ты всё усугубляешь?! И я смотрела в пол, и серый день наседал на меня со всех сторон, и я изо всех сил старалась отрешиться от происходящего, утонуть в этой серости...

И вдруг случайно, неосторожно подняла глаза - и поймала его взгляд. Ощущение было такое, будто тот самый треклятый крючок, от которого я старалась уберечь Тернера, воткнулся в саму меня. Глубоко-глубоко, в самое сердце - и выдернул его тела. И теперь это глупое сердце висит, обнаженное, трепещущее, живое, над головами людей, сидящих в зале суда, и вот-вот глупое, сорвется, упадет, покатится...Но не срывалось. Не падало. И я смотрела на Мэтта, не отводя глаз, когда внутри меня все корчилось от боли и орало от бессильной злости: ну зачем, зачем, господи, ты дал мне это только сейчас?! Зачем дал - и сразу забираешь?! Мне же больно, больно, больно! Я еще живая, ты слышишь?! Я не хочу умирать! Я не хочу оставлять его и уходить!

И билось в ушах, гудело набатом: ты сама виновата! Ты все это заслужила!

Да,виновата. Да,заслужила!Но за что его-то, господи?!

И когда новое «всем встать, суд идет!» подняло на ноги зал, я встала вместе со всеми, зная, что это - последние мгновения, что мне остались. Потому что больше я этого ненормального, чокнутого, ненаглядного носорога не увижу...

И я пила его взглядом, стараясь напиться впрок, на весь коротенький остаток своей жизни, чтобы, когда придет мой час, утешать себя хотя бы тем, что Он. У меня. Был!

- ...постановил признать подсудимых Лизу Миллс и Камиллу Тренер невиновными в совершении преступлений, предусмотренных статьей 204 уголовного кодекса, и освободить из-под стражи в зале суда!

Бог его знает, что там дальше было. Я не видела. Я грохнулась в обморок.