Глава 1 · Александр

Время зависло на минуте, когда я открыл PDF-файл с бланком клиники и опустил глаза на последнюю строчку. Одно короткое сообщение, в котором три простых, бьющих под дых слова.

«Вероятность отцовства — 0%».

Второй тест. Ошибка исключена.

Первый я сделал тайно: вычистил Маруськину расчёску, выбрал волоски с луковичкой и отнёс в лабораторию. Через неделю смеялся над нелепым результатом, хотя они уверяли, что ошибки быть не может.

«Глупости, ерунда какая-то! Перепутали биоматериал, или бланки, или ещё какую-то хрень наворотили», — думал я, хотя где-то в районе солнечного сплетения уже ощущался подозрительный холодок.

На второй раз честно пришёл к дочери с ватными палочками и сам повозюхал ими у неё за щёчками, придумав, что для её поездки в языковой лагерь при партнёрской школе МИД, куда она так мечтала попасть, требуется подтверждение родства. Потому что у нас разные фамилии: я — Мелихов, она — Антипова. Полина, моя жена, при регистрации брака оставила свою девичью и дала её дочери.

И теперь я смотрю на эти слова и не могу сложить их в смысл.

Ноль процентов. Как будто кто-то стёр ластиком половину моей жизни. Вглядываюсь в чёрные буквы, втайне надеясь, что найду в них опечатку или хоть какую-то зацепку. Но цифра не меняется. Ноль.

Абсолютный, стерильный ноль.

И мне уже не смешно. Совсем.

Я вообще смеюсь мало, только с Машкой. Моей обожаемой девочкой, моим смыслом жизни. Которая теперь… не моя?

Две недели назад, когда я случайно столкнулся с Завьяловым — сокурсником, с которым мы тусили в институте — я даже представить не мог, что последствия этой встречи разрушат весь мой мир до основания.

— Ты что, до сих пор на Польке женат? — почему-то с удивлением спросил он, когда разговор под коньячок перешёл с обсуждения работы на жён и детей.

— Да я никогда особо не искал приключений на стороне, сам знаешь. Какой смысл нам с ней разводиться, если у нас есть дочь? Терпим друг друга, и ладно.

— Сань… — уже изрядно захмелевший бывший товарищ вдруг опустил глаза. — Не обижайся, но ты всегда был какой-то… не наш. Вроде весёлый, компанейский, не слишком заносчивый, как некоторые, но… какой-то правильный. Таким верным был своей нереальной любви. Маша, кажется, её звали? Я помню, какой ты был счастливый, когда она приехала. Нас сразу бросил. Только поздно, да?

Я молчал. Да, поздно. Потому что не смог до конца остаться правильным и верным. В какой-то момент что-то пошло не так.

«На хрена он вообще вспоминает сейчас это? — подумал я тогда. — Всё уже в прошлом и назад не отмотаешь. Да и не надо».

— Поздно, потому что Полина тебя вокруг пальца обвела, — неожиданно выдал Олег.

— В каком смысле? — опешил я.

Он усмехнулся и чокнулся с моим стаканом.

— За святую наивность! — провозгласил тост.

Меня начинала бесить его недосказанность.

— Какого чёрта, Олег? Давай, выкладывай, что ты там про нас напридумывал. Я помню, что ты сам за Полиной ухлёстывал, ничего против не имею: она тогда была девкой видной, все на неё засматривались. Да и сейчас не хуже. Но любила она меня, уж смирись. Столько лет прошло.

— Дурак ты неисправимый, Мелихов, — Олег усмехнулся и вздохнул. — Она ж подстилкой для всех была, потому и засматривались — очередь занимали. А на тебя она просто поспорила, что охмурит, да ещё заставит на себе жениться. Мы все ставки делали. Поэтому и молчали.

Я вскочил, чтобы дать ему в морду, защитив честь жены. Но его взгляд меня остановил.

— Не кипятись, Саш, — как-то тихо сказал он. — Присядь, скажу кое-что. Не знал, честно говоря, что ты не в курсе. Реально не хотел тебя расстраивать.

— Что ты мелешь? — я опустился на стул и вперился в него глазами.

— Сколько вы уже женаты? Лет пятнадцать?

— Шестнадцать почти.

— Ну да. Значит, твоей дочке пятнадцать, да?

Я кивнул, ещё не до конца понимая, что он хочет мне сказать.

— А ты уверен, что это твой ребёнок? — он поднял на меня глаза, и в них было больше сочувствия, чем хмеля.

Меня как будто окатили ледяной водой. Я встал, бросил деньги на стол и вышел.

Нет, я, конечно, не поверил. Маруся — она моя, только моя. Но чтобы червяк сомнения не изгрыз мне все внутренности, я не стал долго думать. Ничего не сказал ни Полине, ни дочке, а просто сделал тест. И через неделю этот червяк стал толще и прожорливей, подпитавшись отрицательным результатом ДНК-теста. И он с утроившимся аппетитом накинулся на остатки моей надежды.

И сейчас новая реальность светит мне в глаза с экрана монитора. Только сегодняшний файл теперь кричит правдой. И от этого в моей груди просыпается жгучая ярость.

Шестнадцать лет.

Шестнадцать проклятых лет я живу в собственноручно созданном аду. В доме, который не стал для меня своим, с женщиной, которую никогда не любил.

Я поступил в МГИМО, чтобы осуществить отцовскую мечту — стать дипломатом. И год ждал, когда ко мне приедет моя первая и единственная любовь, Маша Соболева*. Ей нужно было дождаться окончания школы.

Мы прошли через разрыв из-за моего глупого школьного пари*, но она смогла меня простить и дать мне шанс. А я его снова профукал.

Мудак!

И, кажется, вселенная за это отплатила мне по полной.

Год разлуки с ней был невыносим. Но она, наконец, приехала, поступила в МГУ. Я с ума сходил от счастья. Мы были вместе и строили планы совместной жизни здесь, в столице.

А потом Полина заявила, что беременна. Она ткнула мне в нос картинкой с УЗИ и совершенно спокойно сообщила, что аборт делать не собирается, потому что хочет ребёнка от любимого мужчины.

Когда я успел стать её любимым, если мы и виделись-то всего несколько раз в студенческих компаниях, где по пьяне и переспали?

Маша, конечно, узнала. Я сам рассказал — не хотел больше лжи. Умолял её простить меня. Она простила. Снова. Но с одним условием.

До сих пор перед глазами её пустой, застывший взгляд и слова: «Ты — будущий дипломат, и внебрачные дети могут испортить тебе карьеру. Поэтому иди к ней. Стань хорошим отцом своему ребёнку».

И я поступил как мужчина. Наступил на горло собственной любви, растоптал своё счастье и женился на Полине. Потому что был уверен — там, внутри неё, растёт мой ребёнок. Капля моей крови.

Думал, разведусь сразу же, как она родит. Пусть мой ребёнок будет рождён в браке. А потом снова завоюю Марию. Теперь уже навсегда.

Тогда мне казалось, что я сделал правильный выбор. Я выбрал ответственность. Я выбрал ребёнка. Потому что решил, что я — мудак, но мудак честный, не способный бросить беременную девушку.

Маша ждать не стала — вышла замуж перед самыми родами Полины. Не верю, что по любви. Но она, конечно, была права.

А я разбит вдребезги.

Но когда я впервые взял на руки этот маленький кричащий комок и увидел эти крошечные пальчики… Я отдал ей свое сердце. Всю свою жизнь. Назвал её Машей — в честь своей утерянной любви, которую не смог забыть.

А оказалось…

Ничего не было.

Не было никакого «правильного выбора». Не было «моего ребёнка». Он оказался от кого-то из нашей институтской тусовки. И ни одна падла из нашей компании мне даже не намекнула, что она ещё с кем-то крутила. А Полина просто грамотно воспользовалась ситуацией, чтобы зацепить перспективного парня из МГИМО.

Меня поимели. И я узнал об этом спустя полжизни.

Сбрасываю пиджак и галстук, расстёгиваю пару пуговиц на рубашке — воздуха в груди катастрофически не хватает. Горло сжимает спазм. Гнев на жену, на себя, на чёртовы обстоятельства, которые вынудили меня узнать о том, о чём я предпочёл бы не знать, накрывает с головой.

Но хуже всего то, что где-то под яростью скулит смертельно раненый зверь. Маша… Моя Маруська, ради которой я дышал последние пятнадцать лет — не моя дочь.

Нет. Стоп.

Зажмуриваюсь до кровавых кругов перед глазами. Моя. Она моя дочь. Я растил её, я убаюкивал её ночами, когда резались зубы, менял подгузники и кормил, учил её ходить и читать первые слоги. И никакая бумажка этого не изменит.

Но жгучая боль от осознания, как бессмысленно была растоптана моя настоящая любовь, выжигает всё внутри.

Подхожу к дверце встроенного сейфа, поворачиваю ручку. Достаю пузатую бутылку виски. Подарок от турецких коллег, вежливый жест, который я убрал в дальний угол и забыл. Я вообще не пью, тем более на работе. Считаю это признаком слабости, распущенности и неумения держать себя в руках.

Наливаю янтарную жидкость в стакан для воды. Пью залпом. Виски продирает пищевод, но не снимает ни капли напряжения.

Наливаю ещё. Заглатываю, почти не чувствуя вкуса.

В голове появляется неприятный, плотный шум. Я не привык к алкоголю, голова тяжелеет, но боль никуда не уходит. Она просто становится тупой.

Возвращаюсь за стол. Смотрю на фотографию в рамке. Маруся, Машенька. Моя дочь. Ей там годик. Я держу её на руках и улыбаюсь. Улыбка — это то, что появляется на моём лице редко. Только с ней, моей малышкой.

Как я мог не заметить, что она не моя? Даже по группам крови невозможно было заподозрить: у меня четвёртая, у жены — первая, дети берут при таком сочетании вторую или третью. У Маруси вторая.

Серые глаза, как у матери. Светлые волосы, как у матери. В ней нет ни одной моей черты. Всегда думал, что просто гены Полины оказались доминантными.

Полина.

Мне хочется разорвать на куски эту суку.

Беру телефон и нажимаю кнопку вызова. Сбрасываю до первого гудка. Нет, не сейчас. Сейчас я точно убью её.

Набираю клинику и прошу срочно с курьером доставить мне результат ДНК-анализа. Мне нужен подлинник, чтобы ткнуть ей в лицо и посмотреть, как она будет изворачиваться. Выкрутится, конечно. Как всегда. Она профессионал в деле лжи. Не зря владеет PR-агентством.

Курьера пропускают ко мне через пятнадцать минут. Вскрываю конверт, чтобы посмотреть, как ноль моей жизни выглядит на бумаге. Кулаки непроизвольно сжимаются.

Нет, надо остыть, побыть здесь, в кабинете. Иначе могу не сдержаться, когда увижу эту лживую дрянь. Хорошо, что сегодня пятница, все давно ушли из департамента.

Возвращаю бланк с приговором моей жизни в конверт и убираю во внутренний карман пальто.

Снова наливаю и выпиваю залпом.

Короткий, неуверенный стук в дверь. Какого чёрта? Забыл курьеру поставить подпись?

Не успеваю рявкнуть «занят», как дверь тихо приоткрывается.

На пороге стоит молоденькая девушка в строгой белой блузке, узкой тёмной юбке и с папками в руках.

Наверное, новая стажёрка. На прошлой неделе кадровик что-то бубнил про неё: дочка каких-то непростых родителей или просто отличница с красным дипломом — я не слушал. Моими помощниками пусть занимается отдел кадров.

Она делает шаг в кабинет и ошарашено замирает на месте. В глазах удивление и какой-то страх. Конечно. Она видит то, что никто и никогда не видел: жёсткого директора департамента с расстёгнутым воротником, растрёпанными волосами, мутными глазами и стаканом виски в руке.

— Александр Сергеевич… — лепечет она дрожащим голосом. — Извините. Я… я принесла сводку по ближневосточному региону. На подпись. Служба протокола просила…

Она жмётся к дверному косяку, готовая тут же выскочить.

Во мне закипает раздражение. Меня застали. Меня увидел в этой позорной слабости какой-то зелёный референт.

— Стоять! — рявкаю я.

Девчонка вздрагивает и вжимает голову в плечи, прижимая папку к груди, как щит.

— Подойди ко мне.

Отставляю стакан. Алкоголь уже вовсю гуляет по венам, размывая границы дозволенного и гася остатки дипломатической вежливости.

Встаю медленно, окидывая взглядом дрожащую от страха девушку. Подхожу ближе, убираю с её лица упавшую прядку кучерявых волос цвета мёда. Кожа у неё мягкая, горячая.

Она маленькая. Едва доходит мне до плеча. И совсем молоденькая. Как Мария, когда приехала сюда. Может, чуть старше.

Рассматриваю её слегка приоткрытые пухлые губы, бледные щёки. Приподнимаю подбородок, пытаясь сфокусировать взгляд на её лице и вспомнить, как же её зовут.

Не помню имя, чёрт! Да и какая разница.

Она поднимает глаза, и я чувствую, как давно забытая волна тепла прокатывается по спине от затылка до пяток. У неё такие до боли знакомые глаза. Только почему-то зелёные. А должны быть голубыми-голубыми. Как весеннее небо.

Какие-то картинки проплывают перед моим затуманенным алкогольными парами взглядом.

И тут меня прошибает ток.

Маша.

Господи, у неё глаза Машки Соболевой. Большие, распахнутые, готовые впитать весь этот мир. Тот же разрез.

И взгляд. Это её взгляд. Испуганный и в то же время какой-то восторженный, покорный и упрямый одновременно. Такая смесь чувств в глазах была только у неё. Моей Маши.

Девушка тяжело и быстро дышит и мелко дрожит. Я вижу, как под тонкой белой блузкой вздымается её грудь.

— Александр Сергеевич… — шепчет она, и в её глазах вспыхивает паника.

Но мне уже всё равно.

Не могу себя сдерживать. Не хочу. Мне нужна разрядка. Прямо сейчас. Животная, примитивная, выжигающая эту адскую боль изнутри. К чёрту условности. К чёрту порядочность, которая отняла у меня сначала школьную любовь, а теперь ещё и дочь.

Не даю ей договорить.

Моя ладонь жёстко ложится ей на затылок, пальцы путаются в мягких золотистых кудрях. Я притягиваю её к себе и грубо впиваюсь в сухие от испуга губы.

Папка выпадает из её рук.

Она упирается ладонями мне в грудь, пытается оттолкнуть, что-то мычит мне в губы. Но я глушу её сопротивление новым, ещё более агрессивным поцелуем. Слышу её задыхающийся стон.

Я пью её дыхание и чувствую, как под моими пальцами она постепенно перестаёт сопротивляться. Её руки на моей груди сжимаются в кулаки, а затем… теряют силу. Вцепляются в мою рубашку, расстёгивают оставшиеся пуговицы, скользят по моему обнажённому торсу, продвигаясь к пряжке на ремне.

Сгребаю её в охапку, подхватываю под бёдра и сажаю на стол, сметая на пол всё, что там лежит.

Она судорожно ловит воздух ртом, когда я рву пуговицы на её блузке. Белая ткань трещит. Сдираю тонкие капроновые колготки. Вклиниваюсь между её коленей, сдвигаю юбку вверх.

Всё происходит стремительно, в каком-то безумном ритме. Она подаётся мне навстречу, обхватывает мои бёдра ногами, впивается ногтями в кожу спины. Я вхожу в неё резко и чувствую, как она вздрагивает с каким-то всхлипом и утыкается носом в мою шею.

Мы двигаемся в бешеном животном танце, забывая, кто мы и где мы.

— Маша… — хрипло и неосознанно вырывается у меня на самом пике экстаза, когда темнота окончательно накрывает разум.

Разрядка наступает с жёстким, тяжёлым выдохом.

В кабинете воцаряется тишина. Слышно только, как шумит за окном город, и наше дыхание.

В голове всё ещё гудит, но хмель потихоньку отпускает, уступая место опустошению. Боль никуда не ушла. Она затихла, притаилась на дне моего рассудка.

Отстраняюсь, тяжело дыша и глядя на неё.

Девчонка сползает со стола. Её лицо пылает, губы припухли, а в больших зелёных глазах стоят слёзы. Её колотит. Непослушными пальцами пытается состыковать порванные края белой блузки, одёргивает задравшуюся юбку, пытается натянуть разорванные колготки.

И до меня, наконец, доходит, что я только что сделал.

Я. Директор департамента МИД. На рабочем столе. С молодой стажёркой.

Ощущение собственного падения накрывает грязной волной, окончательно выбивая хмель из мозга.

Сажусь на край стола, провожу ладонями по лицу, пытаясь стереть этот позор. Нужно что-то сказать. Что-то правильное, дипломатическое, чтобы разорвать эту нелепую тишину.

Но в голове пусто.

— Как тебя зовут? — спрашиваю хрипло.

Девушка застывает, перестав терзать помятую блузку.

— Ева, — чуть слышно роняет она.

Пятится и выскальзывает из кабинета, тихо закрыв дверь.

Я остаюсь один.

Ева…