Глава 51 · Александр

Три дня превращаются в сплошной мутный, болезненный кисель, из которого я с трудом выгребаю только к утру четверга.

В доме тишина. Вчера приехала клининговая служба, которую я вызвал в каком-то полубессознательном порыве, и за несколько часов вычистила все следы моего безумия. Осколки убраны, панорамное окно временно затянуто защитной пленкой до замера рамы, мебель расставлена по местам, паркет вымыт до блеска.

Ничто больше не напоминает о том, в какое дикое, первобытное чудовище я превратился в прошлые выходные.

Только голова гудит глухой, тяжёлой болью, а костяшки на правой руке покрыты тёмно-бордовыми корками.

Стою перед зеркалом в ванной и смотрю на свое отражение. Вижу помятого, осунувшегося мужчину с глубокими тенями под глазами, заросшей жёсткой щетиной и мёртвым взглядом. Мне почти сорок, я занимаю высокий пост, держу в кулаке огромный департамент, но прямо сейчас чувствую себя полнейшим ничтожеством.

Глубокий, жгучий стыд прожигает грудь насквозь.

Господи, до чего я опустился… Напился до беспамятства, разнёс собственный дом, как заправский маргинал, отключил телефоны, бросил работу на зама. Вылил всю свою дикую агрессию на стены и мебель.

И Ева…

При воспоминании о ней сердце сжимается в ледяной комок. В памяти всплывают какие-то размытые фрагменты. Я смутно, сквозь плотный туман пьяного бреда, помню, как отталкивал её. Помню её глаза, полные боли. Помню её холодные пальцы, пытавшиеся удержать мои руки. Я обидел её. Наверное. Выгнал, раздавил, облил своей ядовитой безысходностью.

Когда это было? А потом… Что было потом?

В памяти всплывают совсем уж фантасмагорические образы. Мне кажется, будто в тот вечер в моём доме появлялась не только Ева. Мне чудятся лица Марии и её мужа, Александра Горностаева. Я помню тяжелую мужскую руку на своем плече, ледяную воду в душе, какой-то жёсткий разговор и укол…

Или это всё был просто мучительный бред, рожденный виски и стрессом? Скорее всего, бред. Откуда здесь взяться Горностаеву? С какой стати моя первая любовь и её муж стали бы приезжать в мой загородный особняк среди недели? Мозг просто сыграл со мной злую шутку, пытаясь подсунуть фигуры людей, к которым я испытываю доверие.

Включаю воду, намыливаю лицо и с нажимом сбриваю щетину. Лезвие слегка скребет по коже, это простое физическое ощущение немного проясняет мысли.

Нужно собирать остатки воли в кулак. Сегодня прилетает Маша. Моя дочь.

Я не имею права встречать её в состоянии руины. Она не должна ничего знать. Не должна видеть, в какую бездну рухнул её отец за несколько дней.

Надеваю свежую белую рубашку, привычный тёмный костюм, тщательно завязываю галстук. Костюм сидит чуть свободнее, чем обычно — за эти дни я, кажется, сбросил несколько килограммов, — но в целом броня государственного служащего снова на мне. Внешне я снова тот самый Александр Сергеевич Мелихов, строгий и недоступный.

Но внутри — выжженная пустыня.

В Шереметьево шумно и многолюдно. Огромный терминал гудит сотнями голосов, объявлений дикторов и стуком колес дорожных чемоданов.

Я стою у ограждения в зоне прилета международного сектора. Каждые несколько секунд бросаю взгляд на электронное табло. Рейс из Лондона приземлился двадцать минут назад. Напряжение внутри нарастает с каждой минутой: я боюсь этой встречи. Боюсь смотреть в глаза дочери, потому что каждый раз, глядя на Машу, я теперь подсознательно буду искать в её чертах сходство с Соболевским. С человеком, который убеждал меня в том, что верен своей жене и который орал на меня из-за просьбы сделать тест ДНК. Глупо было к нему за этим обращаться.

Но что сделано, то сделано.

«Она не может быть его дочерью, — твердит мне остаток разума. — Полина просто сумасшедшая тварь, она решила уничтожить меня».

Но ядовитое зерно сомнения, брошенное бывшей женой, уже пустило глубокие корни. И эти корни разрывают меня изнутри.

— Папа!

Этот звонкий, родной голос вырывает меня из раздумий.

Поворачиваю голову и вижу, как сквозь поток пассажиров несётся Маша. Она бросает чемодан прямо и с разбегу прыгает, повисая у меня на шее.

Я автоматически подхватываю её, сжимаю в объятиях, утыкаясь носом в её волосы. Пахнет родным и любимым. Моя Машка. Моя маленькая девочка.

Она отстраняется первой. Вглядывается в мое лицо, и её улыбка гаснет.

— Пап… — шёпотом произносит она, и её глаза округляются. — Господи, папа… Что с тобой произошло⁈

— Всё в порядке, Марусь, — стараюсь придать своему голосу спокойную, привычную покровительственную интонацию, но получается лишь натянуто. — Как долетела?

— У тебя вид такой, будто ты неделю не спал и прошел через войну! И что у тебя с руками⁈

Она указывает на мои сбитые костяшки.

— Случайность. Зацепил дверной косяк, когда переставлял мебель, — натянуто усмехаюсь я, подхватывая её чемодан. — Пойдём к машине, Маш.

Маша поджимает губы, но не спорит.

Всю дорогу до дома мы молчим. Маша сидит рядом на переднем сиденье, скрестив руки на груди, и время от времени бросает на меня тревожные, пытливые взгляды.

Делаю вид, что внимательно слежу за дорогой, хотя на самом деле краем глаза наблюдаю за ней.

Заходим в дом, Маша скидывает кроссовки, поворачивается ко мне и перегораживает путь в гостиную.

— Всё, папа. Мы дома, — твёрдо говорит она, упирая руки в бока. Настоящая Мелихова — когда хочет, бывает жёсткой и упрямой до невозможного. — Хватит прятаться за своими отговорками. Рассказывай. Что у вас произошло? Почему ты три дня назад звонил мне сам не свой? Почему от тебя не было ни одного сообщения?

— Маша, я уже сказал тебе в аэропорту: всё в порядке. Просто рабочие моменты. Много стресса, закрытие квартала, проверки…

— Пап, ну перестань. Ты же не думаешь, что твоя дочь дурочка, а? Я не маленькая девочка, которой можно втюхать сказку про завал на работе! Ты выглядишь так, будто у тебя рухнул весь мир! И где Ева⁈

При звуке этого имени у меня внутри словно проворачивается ржавый нож.

— Ева… — я делаюсь паузу, собирая остатки сил, чтобы голосом не выдать ту адскую боль, которая разрывает грудь. — Ева у себя дома. Вернее, на работе.

— Почему она не с тобой? Я была уверена, что вы вместе меня приедете встречать. Вы что, поссорились? Папа, вы опять поругались из-за какой-то глупости, да?

Я поворачиваюсь к ней и смотрю прямо в её открытое взволнованное лицо. Смотрю на её серые глаза, на изгиб бровей, на манеру вскидывать подбородок… Соболевского? Боже, как же сильно я её люблю. И как же сильно я боюсь этой проклятой правды.

— Евы пока не будет в этом доме, Маша, — говорю я тихо.

Маша широко распахивает глаза.

— Что?..Что ты такое говоришь?.. Папа, ты с ума сошел⁈ Вы же… вы же любите друг друга! Ты на нее смотрел так, как ни на кого в жизни не смотрел! Да что, в конце концов, произошло между вами⁈

— Я не могу это обсуждать с тобой, — я пытаюсь пройти мимо неё, но Маша резко выставляет руку, упираясь мне в грудь.

— Она тебе изменила? — прямо спрашивает она, глядя мне в глаза.

У меня от такого вопроса аж волосы дыбом встают. Я себе даже в самом страшном сне такого кошмара представить не могу.

— Нет, что ты! Как ты могла такое подумать?

— Ты ей изменил?

— Маш, перестань молоть чушь. Что за допрос? У взрослых бывают разные ситуации в отношениях, иногда непредвиденные. И совсем не связанные с верностью. Я люблю Еву, очень. Она меня тоже. К сожалению, наверное. Это всё, что я могу тебе сказать.

— Хорошо, — произносит дочка с ледяным спокойствием, копируя мою рабочую интонацию. — Если ты молчишь, я спрошу у нее сама. Я хочу с ней встретиться!

Моё сердце делает болезненный кувырок.

— Ты никуда не пойдешь и ни с кем встречаться не будешь, — жёстко говорю я.

Я не уверен, что отец Евы не рассказал ей причину моего визита. И если Маша сейчас узнает, что её настоящий отец — Дмитрий Евгеньевич Соболевский, отец Евы, я не знаю, как она отреагирует на это. Её надо подготовить. На ребёнка и так свалилось куча всякой грязи за последние полгода. Ещё и это.

Но сначала мне надо самому узнать правду. И, возможно (очень на это надеюсь), не придётся травмировать психику подростка.

— Пойду! — выдерживает мой взгляд Маша. — Ты не можешь мне запретить, папа! Я достаточно взрослый человек!

Смотрю на дочь и понимаю: она не уступит. Упрямство, стоящее сейчас передо мной, — точно как у Евы. Её характер.

Ощущаю полное бессилие. Отворачиваясь к окну холла, горько хмыкнув себе под нос:

— То-то же вы сразу нашли общий язык… Родная кровь.