Глава 53 · Александр

Машка сбежала. Позвонила Еве, быстро собралась, заказала такси и выскочила.

Разговор я, к сожалению, не слышал, но видел её эмоции. Этого хватило, чтобы понять, что Ева что-то знает.

Сижу за столом в кабинете, откинувшись на спинку кресла, и немигающим взглядом смотрю перед собой. Впервые за последние много лет я чувствую себя не хозяином положения, не государственным чиновником, привыкшим решать все вопросы и справляться с любыми препятствиями, а беспомощной щепкой, которую выбросило на обочину собственной судьбы.

Меня сжирает адский винегрет из стыда, вины и неизвестности.

Стыд перед дочерью. За то, что она увидела меня таким, каким не видела никогда в жизни. За то, что не смог ей толком объяснить, что произошло, и успокоить.

Стыд перед Евой. Безумный, выжигающий внутренности стыд. За то, что у меня не хватило мужества рассказать ей о всех своих опасениях. За то, что не доверился любимому человеку. Пока я тут валялся в пьяном бреду, жалея себя, она там с ума сходила от неизвестности.

И ведь не включила свою привычную гордость и упрямство, когда я перестал отвечать на звонки. Приехала сюда сама, пыталась вытащить из пьяного ада. А я?

Становится муторно от отвращения, которое испытываю сам к себе.

«Как ты мог так легко поверить, Мелихов? — мысленно грызу я самого себя. — Как ты, стреляный волк, проглотил эту дешёвую, отравленную наживку Полины⁈»

Потому что Полина ударила в самое уязвимое. В то единственное место, где у меня нет брони — в мою любовь к Еве. Мысль о том, что между нами может встать нечто настолько противоестественное, просто выжгла мне мозг, лишив способности мыслить трезво.

Но теперь, когда первая волна безумия и алкогольного тумана спала, ко мне начинает возвращаться холодная, злая ясность.

Смотрю на фотографию Евы в своем телефоне. Её зелёные, смеющиеся глаза, прямой, дерзкий взгляд, упрямый подбородок.

Нет. Чёрта с два.

Я не отдам её. Никому и никогда. Даже если весь мир перевернётся вверх дном, даже если мне придётся пройти через ад, вымолить прощение у её отца на коленях и перевернуть всю Москву — я от Евы не откажусь. Я перешагну через собственную гордыню, через стыд, через все препятствия. Я обязан всё ей рассказать. Объяснить. Вымолить прощение за свой срыв.

Решительно беру со стола смартфон и открываю её контакт. Палец замирает над кнопкой вызова. Но не успеваю нажать на вызов.

Из холла доносится короткий щелчок входного замка, а затем — шаги по ступенькам наверх. Неожиданно громкие, уверенные и быстрые.

Дверь моего кабинета распахивается, с коротким стуком ударяясь о фиксатор.

На пороге стоит Ева. А за её спиной, победоносно улыбаясь, Маша.

Застываю, так и не опустив телефон. Смотрю на Еву, и внутри всё переворачивается от смешанного чувства облегчения, нежности и дикого, удушающего стыда.

— Ева… — хрипло выдыхаю, поднимаясь из-за стола. Взрослый мужик, а сейчас чувствую себя школьником перед строгим учителем. — Я… Я как раз собирался тебе позвонить.

— Из-за этого?

Она подходит к моему столу лёгким, эффектным движением кидает бумажный бланк с печатью какой-то лаборатории. Я знаю этот бланк. Четыре месяца назад я чуть не сошёл с ума, увидев там фразу «Вероятность отцовства — 0%».

Беру листок и опускаю взгляд на нижнюю строчку:

«Вероятность отцовства Соболевского Д. Е. в отношении Мелиховой М. А. составляет 0,00%. Отцовство исключено».

У меня перед глазами на секунду всё плывёт.

Отрицательный.

Отец Евы не имеет к моей дочери никакого отношения.

Поднимаю глаза на Еву, чувствуя, как с моих плеч с грохотом сваливается тонна раскаленного железа. Контраст с точно таким же результатом и аналогичной фразой из прошлого ДНК-теста настолько разительный, что я испытываю шок.

Переход от глубокой депрессии к резкой эйфории перестраивает весь организм: я чувствую, как моё сердце начинает лихорадочно плясать, дыхание сбивается. Дрожащими руками расстёгиваю ещё одну пуговицу на рубашке.

Ева дёргается в порыве подойти ко мне, но я успокаиваю её жестом.

На смену шоку медленно приходит недоумение.

— Ты… ты всё знала? — переспрашиваю я, вглядываясь в её лицо. — Откуда? И почему… почему ничего мне не сказала?

Ева скрещивает руки на груди, чуть вскидывая подбородок. На её губах играет та самая знакомая, дерзкая, чуть ироничная ухмылка, от которой у меня всегда замирало дыхание.

— Знала. От папы, — спокойно отвечает она, не отводя взгляда. — Папа с самого начала сказал, что это дикий бред и что он твою Полину даже в лицо не помнит. А не сказала тебе… Потому что ты, Мелихов, был абсолютно невменяем. Закрылся в доме, упился до потери пульса и орал про то, что не можешь жениться на сестре своей дочери. Тебе бесполезно было что-то доказывать на словах. Пришлось действовать.

Выхожу из-за стола, подхожу к ней ближе и беру её за руки. Тёплые, живые, родные пальцы.

— Прости меня… — тихо произношу я, глядя ей в глаза. Просить прощения я никогда не умел, но сейчас эти слова даются легко. — Прости, Ева. Я просто… я с ума сошёл от одной мысли, что могу тебя потерять. Что между нами встанет нечто подобное.

Ева молча смотрит на меня, её взгляд становится мягче, и она сжимает мои ладони в ответ.

— Ой, ну всё! — громко и бесцеремонно встревает в наш диалог Маша. — Выяснили⁈ Ну как дети малые, ей-богу!

Мы с Евой одновременно поворачиваем головы к дочери.

Маруська стоит, уперев руки в бока, и улыбается:

— На два месяца вас одних в Москве оставить нельзя! Обязательно надо вляпаться в какую-нибудь дикую историю, устроить погром в особняке и перепугать всех вокруг! Папа, ты вообще разумный холодный мужчина, а повёлся на мамины сказки как первокурсник!

Она переводит взгляд с меня на Еву и вдруг вздыхает:

— А мне, между прочим, жаль, что Ева не моя сестра. Я бы очень хотела такую старшую сестрёнку. Впрочем… — Маша хитро прищуривается и тычет пальцем в мою сторону. — Вы же всё равно поженитесь! Я лично проконтролирую, чтобы эта свадьба состоялась. Только учти, Ева…

Маша поворачивается к Еве и подмигивает ей:

— Мамой я тебя звать всё равно не буду, я тебя уже предупреждала. Так что ты так и останешься для меня Евой. И сестрой. А вы мне ещё братика младшего сделаете, да?

Мы с Евой переглядываемся и смеёмся.

— Принято, Машунь! — обнимаю я её.

Ева обнимает Машу с другой стороны.

Мы стоим втроём, прижимаясь друг к другу, и я понимаю, что эти две девочки рядом со мной — самоё большое счастье и самое большое достижение в моей жизни.

И мир, наконец, встал на свои места.