Глава 10

Я легонько толкнула ректора ногой под столом: мол, теперь ваша очередь говорить и решать. Латимер вздохнул, отложил ложку и спросил:

– Что случилось?

– Опойца! – вскричал хозяин таверны, и остальные закивали и поддержали:

– Опойца! Всему поселку жизнь изгадил, сволота!

– Что за опойца, рассказывайте, – сухо распорядился Латимер, и я невольно им залюбовалась. Такой суровый, такой властный и холодный – точно наведет порядок.

– Извольте, – хозяин таверны поднялся, вернул шапку на голову и, сев напротив нас, продолжал: – Звали его Костлявый Пит. Пьянь он такая, каких белый свет не видывал. Все, что было жидкое и с градусом, все пил! И вот умер как раз от того, что на спор выпил большую бутылку вина.

Латимер усмехнулся.

– И ослеп перед смертью?

Хозяин прижал руку к груди. Уставился на ректора с нескрываемым восторгом.

– Так! – воскликнул он. – Так и было! Вы, видно, великий маг, никакую правду от вас не утаишь. Ослеп да помер, ну что ж делать, похоронили мы его. А он начал пакостничать!

– Да! – поддержал один из завсегдатаев, крепкий мужичина с такой огненно-рыжей шевелюрой, что глаза резало. – Ветры начал запускать! Сроду у нас таких ветров не было, а тут аж черепицу с домов срывает!

– Урожай весь погубил, – поддакнул тощий типок с бегающими глазками. – Засуха пришла из-за него. Известное дело, опойца пить хочет, воду в себя вытягивает из землицы-матушки.

– И землица его не принимает, – продолжал хозяин таверны. – Два раза ходуном ходила! А такого не было, даже когда Каутчера похоронили, а Каутчер был бандит!

И вот с этими людьми Латимер упомянул дракона, украденного у Хозяйки гор. Да они бы нас уже на ленточки порезали!

– Все понятно, – кивнул Латимер. – Ярко выраженный темный энергетический оттиск. Его можно утилизировать по принципам Хольца-Моретти.

Тишина в заведении стала еще глуше. На ректора смотрели так, словно он говорил на иностранном языке, но что-то явно очень страшное.

Латимер вздохнул.

– Говорю: сейчас пообедаем, и я займусь вашим костлявым опойцей.

Этот план одобрили аплодисментами, топотом и грохотом кулаков по столу. Обед, разумеется, был за счет населения.

Когда мы вышли на улицу, Латимер неожиданно признался:

– В юности я хотел стать бродячим ведьмаком. Ходить по королевству и избавлять народ от таких вот Костлявых Питов.

– Что же вам помешало? – спросила я, стараясь не спугнуть этот хрупкий момент откровенности. Латимер никому не говорил об этом – почему-то я точно это знала.

– Я был романтиком, а не дураком, – сухо откликнулся он, и я вздохнула.

– Светлые порывы души это не глупость.

– Уверены? – усмехнулся ректор и обернулся к хозяину таверны: – Ну, где тут у вас кладбище?

Костлявого Пита похоронили за кладбищенской оградой – так полагается для тех, кто умер неправильно. Мы спустились в овраг, заросший и замусоренный, и Латимер угрюмо потер каменное плечо и спросил:

– Чувствуете?

Я посмотрела по сторонам. Справа тянулась убогая ограда, пышная зелень кладбища, над которой возвышался шпиль церквушки, слева стояли заросли крапивы в два человеческих роста.

– Ничего, – честно ответила я. Латимер закатил глаза, как светская барышня.

– И вы еще хотели учиться в академии. Куда бы, с таким-то чутьем, – снисходительно промолвил он и вдруг остановился и вскинул здоровую руку. Я замерла, переступила с ноги на ногу.

– Слышите? – шепотом спросил Латимер.

– Птицы замолчали, – ответила я таким же шепотом. Он кивнул.

– Оттиск рядом, – произнес ректор, и над пальцами его правой руки засветились золотые огоньки, складываясь в пылающий шар. – Сейчас, сейчас…

Что-то шевельнулось на дне оврага. Земля дрогнула под ногами, крапива согнулась так, словно кланялась неведомому господину.

Воздух закачался и поплыл, словно над костром. Призрак вытек со дна оврага и воздвигся перед нами – в туманном мареве видны были человеческие черты: впадины глаз, широко раскрытый рот, скрюченные пальцы.

– Ступай-ка ты во тьму, – произнес Латимер и бросил свой шар в опойцу.

Огненный сгусток распорол призрака, и над оврагом пролетел тяжелый сдавленный стон. Запахло гарью и чем-то таким, что я прижала руку к носу и рту, стараясь справиться с тошнотой.

Лохмотья призрака расплылись было во все стороны, а потом потянулись к нам, словно ими управляла чья-то воля. Латимер топнул ногой, от носка его щегольского ботинка полетели искры, и каждая превратилась в свирепо жужжащую пчелу.

– Так ему! – воскликнула я. – Так! Получай, зараза!

Пчелы со свирепым гудением рванули к растрепанному призраку Костлявого Пита, и тот завыл, пятясь к спасительному оврагу. Латимер швырнул еще один огненный шар, да и пчелы не подкачали: они язвили призрачную плоть и рассыпались, но из каждой рассыпавшейся пчелы появлялась новая и бросалась в бой.

– И последний, я надеюсь, – произнес Латимер и бросил огненный шар, намного больше первых. Грохот и рев были такими, что я рухнула на колени, зажимая уши – а когда отважилась снова посмотреть на белый свет, то не увидела ни пчел, ни Пита.

Кажется, Латимер победил.

– Что-то слышите? – небрежно поинтересовался он с видом джентльмена на приятной прогулке. Я вслушалась в мир и с нескрываемой радостью уловила веселое цвирканье птички в ветвях.

– Птицы поют, – с улыбкой ответила я. Латимер протянул мне руку, помогая подняться, я выпрямилась и спросила: – Мы победили?

– Еще бы я не победил, – откликнулся он. – В принципе такие призраки несложная штука. Надо просто сосредоточиться… сейчас это, правда, было непросто из-за моей руки.

Что-то костлявое и жесткое вцепилось в мою щиколотку. Я успела посмотреть вниз, увидела черные изломанные пальцы и руку, что выступила из земли – а потом меня дернуло так, что земля и небо закрутились мешаниной синего и зеленого.

И я с воплем полетела вниз – во мрак. Непроглядную тьму, наполненную скверным ехидным хихиканьем.