Глава 45: Последний шанс и разбитые надежды

Дима

Ненависть к Саше была сильной, как ураган, который сметает всё на пути, оставляя после себя руины и пустоту, но ещё сильнее была тоска по ней — эта тоска, как хроническая боль, которая ноет день и ночь, не давая забыть, не давая жить полной жизнью. Находиться в своей квартире было невыносимо: каждый уголок, каждый предмет напоминал о ней — диван, где мы лежали в объятиях, кухонный стол, где она сидела, болтая ногами и смеясь над моими шутками, даже воздух казался пропитанным её ароматом, лёгким и свежим, как весенний ветер. Я держался неплохо, когда отношения между Сашей и Мишей уже перестали быть секретом — видел их вместе, их улыбки, их прикосновения, и внутри меня кипело, но я держал маску равнодушия, улыбаясь друзьям и шутя, чтобы никто не заметил, как это жрёт меня изнутри. И что я сделал? Нашёл утешение в объятиях Нади, вернулся к ней, как к старой привычке, которая даёт иллюзию тепла, но на деле только усиливает холод внутри.

Молодец, Котов!

Мужик, ничего не скажешь.

И несмотря на то, что утешать Надя пыталась изо всех сил — её поцелуи, ласки, слова любви, которые она шептала ночами, — это было не то, всё было не то, как подделка под оригинал, которая только подчёркивает отсутствие настоящего. Её тело было знакомым, но не вызывало того огня, той искры, которая вспыхивала с Сашей от одного взгляда, и после каждой ночи с Надей я чувствовал себя ещё пустее, ещё виноватее, потому что использовал её, чтобы заглушить боль, но это только усиливало тоску. Но за два месяца я смог закопать чувства к Саше глубоко внутри, спрятать их под слоем злости и равнодушия, убедить себя, что это прошло, что я сильнее, но иногда по ночам они вырывались, как призраки, заставляя просыпаться в холодном поту с её именем на губах.

Ненависть ушла сразу, как я только её встретил после зимних каникул — увидел её улыбку, услышал смех, и вся злость испарилась, оставив только теплоту и грусть, и общались мы, как старые приятели, болтая о пустяках, но внутри меня разрывалось от желания схватить её, прижать к себе и никогда не отпускать.

Смешно и тошно, блядь!

Говорят, если любишь — отпусти. Я отпустил, заставил себя отступить, видя, как она сияет рядом с Мишей, как её глаза светятся счастьем, которого я не смог ей дать, и эта картина ранила, но и заставляла понять: я не имею права удерживать её в клетке своих ошибок. Я видел, как Саша светится рядом с ним, как изменилась — стала увереннее, спокойнее, и как всегда искренне улыбалась, её улыбка, которая раньше была только для меня, теперь принадлежит другому, и это жгло, но я отошёл в сторону, почувствовав себя виноватым, что мурыжил её столько времени, что не дал ей того, чего она заслуживала — стабильности, честности, любви без подвоха. Не хватило мозгов взять своё вовремя, теперь смотрю со стороны, какая она счастливая с другим, и эта мысль как кислота, разъедающая душу, но я улыбаюсь, потому что люблю её достаточно, чтобы желать ей счастья, даже если оно не со мной.

Профукивать возможность получить образование и стажировку в Европе я не стал — это был шанс на новую жизнь, на то, чтобы отвлечься от боли, и я ухватился за него, как за спасательный круг. Я хоть и тусовщик... был им, если точнее, потому что, как только я устроился на практику, то стал ответственным и серьёзным человеком, детство кончилось и давно уже, и эта трансформация была болезненной, но необходимой — работа заставляла вставать рано, думать о будущем, и в этом ритме тоска по Саше становилась фоном, а не центром всего. Поэтому я очень хорошо подготовился к конференции и, конечно, гордился тем, что смог получить место в хорошем университете в Германии — это было как победа над собой, над своими слабостями. Вот правы были родители, когда заставляли меня учить немецкий — тогда я злился, но теперь благодарен, потому что это открыло двери, которые иначе остались бы закрытыми.

Лето прошло мимо меня, как поезд, который я пропустил, — убивал время у отца на фирме, помогая с бумагами и проектами, которые казались бессмысленными, и готовился к переезду, собирая вещи и документы, но внутри пустота, которая не заполнялась ничем. Но в конце июля поехал в город: я должен её увидеть в последний раз, ведь мы оба уезжаем в разные страны и вряд ли когда-нибудь встретимся, и эта мысль жгла изнутри, как открытый огонь, не давая покоя.

И приехал именно для этого, но уже час кручу телефон в руках, никак не могу решиться на звонок — пальцы дрожат, сердце колотится, как будто я подросток перед первым свиданием. Вот до такого дошёл — я, который всегда был уверен в себе, теперь боюсь услышать отказ в её голосе. Пока чувств не было, всё как-то похуй, а когда сердце ёкнуло, потянуло выпить что-то для храбрости, чтобы заглушить страх, но это плохая идея, она не должна видеть меня в последний раз под градусом и запомнить запах алкоголя, смешанный с отчаянием. В конце концов, я не мальчик, и мы не враги, просто пообщаемся, как взрослые люди, — повторяю себе, набирая номер, и внутри меня буря: надежда и страх смешиваются.

Удивления и растерянности в её голосе было не меньше, чем в моём, но я вздохнул с облегчением, когда она согласилась встретиться, и это "да" как глоток воздуха после долгого удушья.

В «Малибу» мы ели пиццу и общались на разные темы, правда имя "Миша" раздражало до скрежета зубов, каждый раз, когда она произносила его, внутри меня вспыхивала ревность, как сухая трава от искры. Несмотря на то, что я нашёл общий язык с ним, и что он оказался нормальным парнем, неприязнь к нему всё равно не исчезла — он взял то, что должно было быть моим, и эта мысль жгла, но я улыбался, скрывая эмоции.

Саша сегодня такая, какой я запомнил её ещё на первом курсе, одета в свободном стиле, на голове тот самый пучок, босоножки на низкой подошве — никаких каблуков, строгости и серьёзности, как в последний год, и эта естественность трогает, вызывает волну нежности и желания защитить её от всего мира. Как невыносимо тянет наброситься на неё, и говорить не стоит — это желание жжёт внутри, заставляя сжимать кулаки под столом.

Когда возле её общежития после молчаливых взглядов она что-то тихо и с дрожью в голосе сказала, я уже не слышал, я впился поцелуем в её губы, не в силах больше терпеть эту дистанцию. Терпеть стало невозможно: быть в паре сантиметров от неё и не касаться — это пытка, которая разрывает душу.

Впервые в жизни я не могу сказать, что трахал её, даже сексом это не назову. Я её любил, блядь! И я должен был сказать ей, что никогда не смогу её забыть, хоть в голове так и стучало: «Люблю. Люблю. Люблю», но слова застревали в горле, страх их произнести парализовал, потому что знал: это конец.

На утро я проснулся и просто пялился на неё, боролся сам с собой и своими желаниями — хотелось разбудить, прижать к себе и не отпускать, сказать всё, что накопилось, но разум шептал: "Это прощание". В итоге встал с кровати и пошёл на балкон, покурить, подумать и успокоиться, дым сигареты клубился в воздухе, как мои мысли, полные сожаления и любви. И когда зашёл разбудить Сашу и предложить позавтракать где-нибудь в городе, она уже проснулась. Взглянув в её глаза, завтракать я захотел одной только ею. Это был самый сладкий завтрак и, наверняка, последний — наши тела сплелись в нежном танце, полный эмоций, где каждый поцелуй был как прощание, каждый стон — как признание.

На предложение проводить её, она ответила отказом. Я мог бы просто отвезти её до общежития, но решил, что должен уважать её решение — это её выбор, и я не имею права навязываться. Всё, что осталось — это заключить её в своих объятиях и поцеловать, прижать к себе так крепко, чтобы запомнить это ощущение навсегда.

Когда дверь закрылась перед моим носом, я упёрся лбом в холодный металл, чувствуя его холод через кожу, медленно сполз на пол и зарылся пальцами в свои волосы. Хотелось рвать их на себе, биться головой об стену и орать во весь голос, какой я идиот. Просто конченый мазохист, раз профукал девушку, которую люблю, упустил шанс быть счастливым, и теперь этот факт — как вечный огонь, который жжёт без конца.

Но поздно! Уже поздно… Эта мысль эхом отдаётся в голове, вызывая слёзы отчаяния, которые я не могу сдержать, и мир кажется серым, пустым без неё.