Глава 17.

Глеб.

– Жена? – девчонка прошлась взглядом по дисплею моего телефона. – Не бери. Между вами же ничего нет, я права?

Хочется заткнуть ее сейчас. Не поцелуем, а грубо прикрыть ее рот рукой и выгнать к чертям собачьим.

– Тебе то откуда это знать: есть что-то у меня с женой или нет? – грубо отвечаю я.

– Мы бы сейчас так не целовались, – она отрывает свою попку от стола и отходит в сторону.

Дурацкий звонок разрывает пространство. Потом прекращается и начинает снова. Беру телефон в руки, он жжет ладонь. Хочется выкинуть его, швырнуть об стену, чтобы прекратил звонить. Какое-то дурацкое чувство чего-то неправильного. Все, что сейчас происходило несколько минут назад, неправильно, грубо и мерзко.

Телефон затихает. Тишина давит сейчас, она отражается от стен и гнетет меня. Девчонка подходит со спины и обнимает меня сзади, вдыхает аромат. Приподнимается на мысы своих туфель и целует шею. Короткий, но влажный поцелуй.

– Глеб… Я помню, когда первый раз тебя увидела здесь, в офисе. Прошла неделя с первого моего рабочего дня. Но я все равно боялась что-то сделать неправильно или сказать не то. Ты тогда зашел, улыбнулся мне и подмигнул. Помнишь, что еще мне сказал?

– Нет.

– Ты сказал: “Красавица, твоя улыбка – и можно свернуть горы. Чаще улыбайся, тебе очень идет”.

– Не помню.

– Потом я видела тебя еще пару раз. Однажды я стояла внизу, а ты ждал, пока отец спустится, чтобы вы вместе куда-то поехали. Ты был таким желанным и недоступным.

Я убираю ее руки от себя и разворачиваюсь к ней лицом. Что она сейчас такое говорит? Я ее даже не помню.

– Ты веришь в любовь с первого взгляда?

– Нет.

– Жаль, потому что мне хватило одного взгляда на тебя, чтобы я поняла, что влюбилась. А представь теперь: мне сегодня сообщают, что будешь работать в офисе, я буду видеть тебя каждый день… Это знак, понимаешь?

– Как, говоришь, тебя зовут?

– Что? – обида в глазах, ее увидит даже полуслепой.

– Имя, твое имя.

– Рита.

– Рита, понимаешь, я тебя не помню. То, что я говорил, тоже не помню. И все, что сейчас было, чисто от скуки.

Звонок. Снова Мила. Раньше бы разозлился, что кто-то названивает. Сейчас же маленькая такая радость, что не отступила. Значит, нужен ей сейчас. Улыбаюсь, не этой девчонке, а своим мыслям.

– Мне жена звонит, извини, – беру телефон в руки и отхожу к окну, только слышу, как хлопнула дверь, довольно шумно. Девчонка, очевидно, выбежала из кабинета.

– Да, Мила?

– Глеб? Ты где? Я уже стою у входа, жду. Просто холодно как-то…

– Ты о чем?

Тишина на том конце, даже проверил, что со связью. Но нет, все в порядке, это Мила молчит.

– Мы же собирались в театр. Я купила билеты и вот стою… жду. Ты занят, да? Извини, пожалуйста. В другой раз тогда, – она кладет трубку. Хотя скорее кидает.

Черт. У меня совсем вылетело из головы. С этими бумагами, с девчонкой, влюбленной в меня, которую я ни хрена не помню. Пока я целовался с ней и думал, трахнуть ли ее или нет, Милка стояла там на холоде и ждала меня. Чувствую себя ублюдком. Она всегда выбирала меня, садилась в мою машину, когда знала, что сейчас буду гнать как сумасшедший. Знала и села. Поддержала. А что сделал я? Засунул язык в ту, которую даже не знаю.

Перезваниваю. Но теперь она не берет трубку. Обиделась? Понимаю, что сам бы себе по роже вдарил за это.

Пишу сообщение, что буду через пятнадцать минут. И очень надеюсь, что она не будет такой гордой и прочитает сообщение. А главное, дождется.

Вылетаю из кабинета, дверь ударяется о стену. Входит уже в привычку. Девчонка та сидит за своим столом и смотрит в маленькое зеркальце, вытирает краешком салфетки потекшую тушь. Должен извиниться ведь, так правильно, как бы сказала Мила. Но не настолько она на меня влияет. Таких кардинальных изменений в своей жизни пока допустить не могу.

Сажусь в малышку, урчание – любимое, согревающее, и вдавливаю педаль газа, с визгом стартую. Нарушаю свое правило не гонять в городе. Сейчас нужно, сейчас важно успеть.

Подъезжаю к театру. Мест свободных нет. Их в принципе там никогда и не бывает. Нарушаю еще одно правило – не паркуйся как му*ак. И оставляю машину в каком-то углу в подворотне, криво припаркованную.

Хрупкую фигуру вижу издалека. Ходит из стороны в сторону, ждет и волнуется. Снова улыбаюсь и вспоминаю вкус шоколада на губах. Говорят, что шоколад может вызывать зависимость. Она вырабатывается в результате высокого содержания теобромина в какао. То, в свою очередь, состоит из активных веществ, стимулирующих выработку серотонина. Гормон бодрости является соединением из жирных кислот, возбуждающих центральную нервную систему и улучшающих передачу нервных импульсов. То есть съел шоколад, и тебе становится хорошо, ты счастлив. Чем не наркотик? Приманивает своим запахом и вкусом, а потом мучайся от этой зависимости. Моя проблема в том, что мне нельзя шоколад.

Иду быстрым шагом, параллельно пытаюсь привести свою дыхательную систему в норму. Мила останавливается и смотрит на меня, пытается сдержать улыбку, но я же вижу, как уголки ее бантика взмывают вверх, а сам он разглаживается. Не могу удержаться, сам улыбаюсь, как дебил, которому вручили плитку долгожданного кайфа.

– Ты приехал? – еще и спрашивает она.

– Прости, я .. забыл.

– Ничего страшного.

Протягиваю ей руку, она пару мгновений мешкает, а потом дает свою маленькую ладошку.

– Мила?

– М?

– А что хоть смотреть будем?

– Щелкунчик, – она радостно мне отвечает, будто идет на самый важный и желанный спектакль. Впрочем, может так оно и есть.

– Никогда не смотрел.

– Я знаю. Поэтому идем это исправлять. В канун Нового года надо обязательно его посмотреть. Это самая красивая и самая праздничная постановка. Обрати, пожалуйста, внимание, на фею Драже. Помню, как я пробовала танцевать эту партию.

Мы подходим к зданию Большого театра. Никогда не обращал на него внимание. Ну красивое, да. А сейчас смотрю украдкой на Милку и вижу такое восхищение в ее глазах. Она сама вся как искусство. Такое желанное и недоступное мне. К нему же если и прикасаться, то быть только из ее мира. Где нет того адреналина и скорости в крови. Нет визга шин и искореженного металла. Здесь нужна только мелодия, не песня даже.

В ее глазах отражаются огни елки, она напротив колонн. А потом Мила смотрит куда-то поверх них, высоко. Там красуется четверка лошадей с повозкой и каким-то человеком. Знаете, на купюрах их еще можно увидеть. Никогда об этом не задумывался.

– Это квадрига Аполлона, – Мила увидела, куда я смотрю. – Каждый из четырех коней имел символическое прозвание. Первый конь Эритрей, олицетворяющий восход солнца, затем Эфоп, от греческого дословно означающий "пылающий, огненный", Ламп – "сияющий, сверкающий" и Филогей, который символизирует заходящее вечернее солнце. Уже в поздней античности Аполлон, помимо Бога света, являлся покровителем искусств.

Смотрю на нее и понимаю – она другая. Не похожая ни на кого, кого я знал раньше. Будто стоит на пьедестале, красивая, изящная. А что, если бы ее родители решили выдать замуж не за меня, а за какого-нибудь другого придурка, безбашенного мажора, что просто сломал бы ее? Черт, это понимание рвет меня в клочья.

– Ты чего? – Мила видит мое озадаченность.

– Ничего… Мил, а почему тебя решили выдать замуж? Я то понятно, меня, по словам отца, усмирить надо. Но ты? Ты же идеальная дочь, у которой есть цель, есть талант достигнуть этой цели… ты даже не спрашивала? Просто сказали замуж, и ты согласилась?

Милка отвернулась от меня и медленными шагами пошла вперед. У нас время поджимает, через десять минут начнется спектакль. А мне важнее получить от нее ответы, нежели увидеть эту долбанную фею Драже.

– А зачем тебе это знать, Глеб? Это разве что-то изменит? – голос тихий. Я понимаю, что мои вопросы что-то трогают в ее душе.

– Ну раз спрашиваю…

Она долго думает.

– Помнишь нашу первую встречу?

Ухмыляюсь, ведь такое не забудешь. Парадоксально, я многое, что связано с отношениями, с девчонками, не помню. Информация лишняя и не требующая осмысления. Но здесь, с Милой, все выходит наоборот.

– Ты зашла ко мне в комнату, листала книгу. Я тогда только вернулся из Англии. Ты сидела на кровати и внимательно ее изучала. Взгляд только хмурый был. Тогда я не понял, в чем дело. Первая мысль была не кто ты такая, а почему ты хмуришься?

– Ты загибал уголки, скорее всего делал так, чтобы не пользоваться закладкой. Меня бы за такое отругали. А ты… даже в этом ты бунтовал. Я так и не спросила, понравилась ли тебе книга.

– Очень. Приключения. Она была моей любимой.

– Идем, Глеб. А то опоздаем.

– Ты так и не ответила, – я стою и не двигаюсь, мне нужен ее ответ. Отчего-то кажется, что это важно мне.

– Ошибаешься. Я ответила. В тот день я захотела узнать, кто ты такой, Глеб Навицкий, – она улыбнулась мне.

– Что даже решила за меня замуж выйти? – не верю я.

Мила лишь неоднозначно повела плечами. Оставляя меня еще в большем недоумении. Если она искусство – то понять его очень сложно. Но в одном я уверен: оно никого не оставит равнодушным.