Глава 30.

Глеб.

Вы когда-нибудь стояли на краю обрыва? Внизу даже нет намека на землю, там тьма, пугающая и завораживающая.

Я стою рядом с таким обрывом. Воздух здесь опьяняет свободной. Но она кажется наказанием. Сделай шаг и… Что будет тогда? Ты будешь парить в эйфории, или тебя обуяет смертельный ужас? Ведь конец этого падения только один – смерть.

Закрываю глаза, чтобы рискнуть и прыгнуть в эту тьму. А потом открываю – и пячусь назад.

Ожидание чего-то неминуемого будто нависает. Я также стою рядом с обрывом. Вот я уже чувствую эти эмоции, что бушуют, как предштормовое море. Тьма близко, можно уже коснуться рукой.

Мои дни похожи как один. Ранние подъемы, дорога в офис, переговоры, договоры, конференции, пустая болтовня, в перерывах кофе. Скучно и однобоко. Мне не хватает драйва, к которому привык. Находясь в своем кресле, по венам больше не течет адреналин, под ногами больше нет педалей, а если посмотрю прямо, то увижу только стеллаж. Он пустой, как и моя голова сейчас.

Дверь открывается тихо. Шаги такие же тихие. Аккуратные, маленькие. Ее зовут Рита. Теперь я это запомнил. Глаза опущены, ресницы подрагивают. Она ставит чашку с кофе на стол и слегка улыбнувшись выходит.

Мы с ней больше не общались и уж тем более не целовались. Тогда была просто проверка. Мне самому себе. И я ее не прошел.

Сигнал селектора нарушает тишину пространства. Он мерзкий.

– Глеб, зайдешь на минуту? – отец.

Встаю и направляюсь к нему в кабинет. Прохожу мимо Риты и отчего-то хочется сказать ей что-то ободряющее. Сидит такая поникшая. Предложил бы прогуляться до кафе, но, думаю, сейчас это будет лишним.

– Рит? – не выдерживаю я.

Взмах ресниц. Ее зеленые глаза правда ведьминские. Они яркие, что не сразу нахожу, что сказать.

– У тебя что-то случилось? Ты сегодня какая-то…

– Какая?

– Грустная и печальная. Если что-то произошло, то ты можешь…

– Что я могу, Глеб? Подойти и поговорить? А может, пожаловаться тебе на моего обидчика? – голос немного дрожит.

– Почему нет?

Она ничего не отвечает, просто берет ненужный сейчас документ и листает его. Такая глупая и детская попытка казаться занятой.

Без стука захожу к отцу. Тот в неизменном положении – за монитором. На глазах очки в тонкой оправе. Даже через линзы вижу его строгий взгляд, которым он всех запугивает. Так же он на меня смотрел все детство. Изредка всплывают моменты его улыбки на лице, еще реже смех. А я бы хотел снова его услышать. Хоть на мгновение, чтобы знать – отец еще такой же, как был в самом моем раннем детстве.

– Присаживайся, – жестом указывает на стул напротив.

Раньше бы ослушался и сделал наперекор. Например, сел на совершенно другой стул, положил нога на ногу и уставился таким же взглядом.

А сейчас я сажусь ровно на то место, на которое он мне указал. Почему? Да хрен его знает. Наверное, потому что надоело строить из себя обиженного мальчишку. Ведь на краю обрыва будешь вспоминать все только самое хорошее, что было. Тогда зачем плодить плохое?

– Ты ознакомился с последними договорами, что я тебе выслал? Что думаешь? – отец скрестил руки на груди. Теперь он экзаменатор, а я нерадивый студент.

– Хм… неплохо, но мне не нравится, что по этим расчетам мы будем работать себе в минус. Нам на руку играет только то, что имя у компании громкое.

– Что сделать, чтобы выйти на прибыль?

Я смотрю на него и долго решаюсь сказать то, что пришло мне в голову.

– Если честно, я бы разорвал договор и не работал с ними.

– Почему? – отец никак не показывает, как он отнесся к моему предложение.

– Мы тоже крупная компания. Зачем подстраиваться под кого-то, если они должны подстраиваться под нас.

Отец смотрит так, что ни одна мускула не трогается на его лице. Сверлит взглядом. А потом Павел Навицкий, мой отец, рассмеялся. Я же хотел услышать снова этот смех. Пожалуйста, Глеб.

– Я сказал что-то не то? – решаю задать свой вопрос.

– Нет, Глеб. Ты молодец, – его взгляд падает на часы, – как ты смотришь на то, чтобы пойти пообедать?

– Да, хорошо, – стараюсь придать голосу обыденный тон. А что, меня же каждый день отец зовет пообедать, что уже не знаю, как отказать.

Выходим из здания. На улице весна, наконец-то. Теплые дни и светлое небо. Вдыхаю этот свежий воздух. У обрыва он другой, густой и опасный. Сейчас же легко и как-то радостно.

– Поехали в Гудман, – сказал отец, – черт, я ключи от машины забыл. Давай на твоей.

Смотрю вопросительно на него и в полном шоке.

– Ты уверен, что на моей? – отключаю сигнализацию противным писком. Малышка мигает, приветствует хозяина.

Отец ничего не отвечает и идет уверенным шагом к моей малышке. Садится и оглядывается, придирчивым взглядом провел рукой по приборной панели, потом пальцами щелкнул по пластику.

– Неплохая, – ухмыляюсь ему, неожиданный комментарий от отца.

Малышка заурчала. Отец одобрительно кивнул.

– Самая лучшая, – оставил последнее слово за собой.

Едем молча и неспешно, отчего-то не хочется превышать отметку даже в сорок. Может быть позже я этот момент положу в копилку своих воспоминаний.

– Как Мила?

– Хорошо.

– Как вообще у вас дела?

– А что ты хочешь услышать? Особенно после того, как нас обоих поставили в такое положение, когда нет никакого выбора.

– Хм… с чего ты взяла, что именно обоих?

– А разве нет? Кто в своем уме согласится выйти замуж в девятнадцать лет? Да еще и за неуправляемого мажора Глеба Навицкого? Именно таким ты меня видишь, да, папа?

– Интересно, я думал…

– Что?

– Да так, ничего… Значит, у вас в семье тоже все хорошо?

– Да, все просто замечательно.

– Глеб? – я отрываюсь от дороги на секунду, чтобы взглянуть на отца. Голос его стал мягче. Как у папы, что общается с единственным сыном. – Мне правда интересно, как у вас дела с Милой.

Я знал, что отец относился к дочери своего друга по-особенному. Разговаривал с ней по-другому, смотрел по-другому. И это не отношение взрослого мужчины к молодой женщине. Так бы общались отец и дочь, мне это таким образом виделось.

– У нас правда все хорошо, – заканчиваю я. – Мы… дружим, она стала мне близким человеком.

– То есть любви никакой нет?

– Любви? А она вообще есть? В этом мире? Вот ты же вроде маму любил, а что в итоге? – злюсь, начинаю превышать скорость, но вовремя вспоминаю, что мы не на трассе. Здесь, в городе, нельзя выплескивать свою злость и боль.

Сбрасываю скорость и торможу. Мы подъехали к ресторану. Выхожу первым и сразу направляюсь к входной двери. Отец идет следом, но на вопрос мой не отвечает. Хочется кричать и ругаться, чтобы ответил уже. Толкнуть в плечо. Почему он идет так, будто король всего и всех? Повелитель судеб.

За столиком садимся напротив. Сверлю его взглядом. Гнев в крови, она закипает от моего напряжения. Отец напротив – спокоен. Как и всегда. Пока я открыто не конфликтовал, пытался держать себя в руках, так он себя и вел, но стоило мне выйти за границы, то мы превращались в двух врагов, что делят территорию.

– Может, все-таки ответишь? – не выдерживаю. Я держу себя в руках и не даю гневу вылиться наружу, словно помои. Хотя хочется, но уже не вижу смысла.

– Глеб, – цепляет меня на крючок своего взгляда, – я твою мать любил и буду любить. Всегда.

– Боже, какая самоотдача. А что ты мне говорил, когда шантажом вынудил жениться на Апраксиной? Подожди, дай вспомнить… – щелкаю пальцами, отец откинулся на стул и наблюдает за моими жалкими попытками сыграть того Глеба, что был несколько месяцев назад. – Вспомнил. Заберу все до последней шмотки, что купила на мои деньги. Пущу в одних трусах, если я откажусь от свадьбы. А? – смотрю в упор.

Смех разрезает пространство. Дважды за день. Идем на рекорд.

– Сын, ты умный парень, талантливый, но … дурак.

– Не понял.

– Я бы никогда так не поступил с Наташей. Даже если бы наши пути действительно разошлись, – он отрезает небольшой кусок стейка с кровью – любимое его блюдо – и отправляет в рот. Я же говорил, что отец хищник, каких поискать?

– Это все было игрой, – мысль не новая в моей голове, но почему-то я не дал ей ход. Затормозил, не перейдя даже на вторую скорость.

– Не совсем игрой, но да, Глеб. Мне нужно было, чтобы ты принял предложение о свадьбе. Любой ценой.

– Зачем? Ты можешь хоть сейчас не юлить, а сказать мне правду. Вот как она есть. Прошу, – мольба в голосе, моем.

Отец не переводит взгляд со своей тарелки, уставился, будто напротив него никого нет. Он один сидит за столом и полностью увлечен своим обедом. А мне снова обидно. Что опять лишний. И ответов так и не слышу.

– Не могу, представляешь? Не могу тебе сказать. Это не столько моя тайна, сколько… Просто не могу, Глеб. Возможно, придет время, и ты все узнаешь.

– Да бред какой-то. Кому это кроме тебя было нужно?

Моя очередь откинуться на стул. Еда уже не кажется такой аппетитной, а от аромата баранины начинает тошнить.

– Мне нравится, что ты взялся за голову, Глеб. Правда. Но вижу, что это не то, что ты ищешь. Ты не этим хочешь заниматься…

– Не знаю, отец. Я что-то уже ничего не знаю, – в этот момент я понимаю, насколько устал. Это бешеная гонка не только на трассе, а вообще в жизни. Все события сменяются другими так быстро и с такой скоростью, что не поспеваю за ними. Сейчас мое желание нажать кнопку стоп и зависнуть.

– А гонки?

– Гонки… Да, они мне всегда нравились.

– Помню, после твоего первого концерта с теми парнями из гаража ты с таким восхищением рассказывал о своих впечатлениях. Желал стать известным рок-музыкантом.

– Откуда ты знаешь?

– Так мама же снимала видео. Ты не помнишь?

– Я то помню. Но не думал, что помнишь ты.

– Да ты что? Ты правда классно играл. Только сейчас уже подзабыл, кого вы там перепевали?

– Green day?

– Да, точно, – неужели отец помнит о такой мелочи?

– Потом, правда, вы что-то быстро потеряли интерес. Ты тогда заболел сильно, пришлось отложить поездку в Англию. Пол-Москвы в тот вечер изъездил в поисках каких-то лекарств, чтобы ты быстрей встал на ноги.

– Не помню.

– Ты очень сильно заболел, Глеб. Мы с мамой не на шутку испугались.

– Ты так говоришь участливо, еще немного и слезу пущу.

Отец только ухмыльнулся. Потом вспоминает конфеты, что давал мне в школу, тайком от мамы. Та категорически не признавала карамель, считала ее убийцами зубной эмали. Видео с выпускного отец смотрел несколько раз подряд. В тот день в офис пришла налоговая проверка по липовой наводке конкурентов. Отца чуть не закрыли, а я даже не знал ничего об этом. От меня все скрывали, только помню, что у мамы глаза были все красные и опухшие. Она все сваливала на неожиданно проснувшуюся аллергию. Наивный парень Глеб верил. На Рождество отец достал последний билет в Москву, хотел встретить сам, но у него случился микроинфаркт. А мне снова сообщили о вечной занятости отца.

Он говорит мне это все как бы невзначай, просто рассказывает обычную историю, а не события из жизни нашей семьи.

– Па?

– М? – он делает глоток кофе, но, по-видимому, обжигается и морщится.

– Мне тебя не хватало, – отчего-то не хочется уже ругаться и что-то доказывать. На краю обрыва не хочется никому не нужных уже претензий и упреков. Когда бездна близка, весь мусор своей жизни, который казался тебе важным, – просто пылинки.

– Прости меня, сын. Я не думал, что давая тебе все, лишаю главного – отца. – Вот так просто и логично.

– У меня в конце недели заезд. Может, захочешь приехать? Посмотреть на меня не через экран телефона, м? – спрашиваю тихо. Где-то в душе надеюсь, что он не расслышит и не ответит, тогда не придется снова разочаровываться.

– Почему бы и нет? – голос ровный, будто мы обсуждаем не мои гонки, а уровень сегодняшней еды в ресторане.

– И ты приедешь?

– Да. Если пообещаешь одну вещь.

– Какую? – я превратился в слух.

– Быть аккуратным. Ты молодец, у тебя действительно талант, Глеб. Но оказавшись на вершине, рискуешь ступить в пропасть, что на этой вершине. А внизу опасный обрыв, сын. И я этого не переживу, понимаешь?

– Да, пап. Ты… ты следил за гонками?

– А ты думал я просто так Кощину деньги плачу, и вам разрешают гонять на такой трассе? – он ухмыльнулся, как всегда это делал. Повелитель всего и всех. Мой отец.