Глава 4

Шелестит рассвет листвой дерев высоких, серым телом меж крон проскальзывает. Сполз к земле по стволам шершавым, траву зеленую рукой пригладил, да расой, как слезами чистыми обрызгал. Ежатся ратники да жрецы со жрицами, холодок утренний под одежку забирается, тела жаркие студит. Не спите, люди добрые, глаза раскройте да вдаль дальнюю глядите зорко. Идет к вам полчище черное, войско страшное, злобу лютую в сердцах взрастившее.

А люди и не спят вовсе. Оружие уж наточены, стрелы бойкие по колчанам собраны, силками да ловушками земля усыпана. Готовы к встрече гостей незваных.

— Скоро уж? — друг дружку спрашивают.

— К Бавлину завсегда под стяг встать успеешь.

Шепчутся ратники, за рукояти мечей холодные держатся. Стеной крепкой стоять намерены, как корнями древесными за землю родную врастают. Чтоб не прошел враг проклятый по лесам да лугам зеленеющим, не топтал чтоб ногами своими поля хлебом засеянные. Не жег бы дома честные, не убивал людей праведных, не поганил храмы богов великих. Вот и ждут они часа нужного, когда пустят меч острый в дело правое, оросят землю свободную кровью черной.

А вокруг поле широкое, только проснуться надумало. Стоит тишь предутренняя, душу покоем ласкает. Поглядишь да вздохнешь умильно, вот оно чудо-чудное, тишь благодатная, богами ниспослана. Слушают ее ратники, слово громкого сказать не смеют, красой простой разок последний любуются.

Только кони одни фыркают, да звенят кольчугой, поверх тел накинутой. Бережет воин каждый друга верного, как себя самого защищает. Вот и стоят кони к войне готовые, в плетенья тонкие закованы. А в гривах-то шелковых не ленты вплетенные — обереги навязаны. У коней свой бог имеется — Горот-пастух небесный. Бавлин силу шлет ратникам, а брат его младший коней любимых стережет. И Даг веселый меж людей незримый прохаживается, удачу на спины, будто плащи вешает. А как пройдет мимо бог-счастливчик, так воин сам собой и улыбнется коротко. Вот и верят в победу ратники, сомненья прочь прогоняют.

А за полем стоят божьи прислужники, на глубокий овраг погладывают. А на дне его туман белый стелется, клубами сизыми наверх поднимается. Туман-то кверху рвется, да только не вырвется, чужой воле покорный. А на краю оврага самом застыла жрица старшая, а подле жрец Бавлина. Эрин в туман вглядывается, а жрец на нее смотрит. Молчат богов слуги, о своем думают, да не выдержал жрец бога главного, сестрицу за плечо тронул:

— Что, сестрица, делать думаешь?

Обернулась Эрин, на жреца с улыбкою взглянула да опять в туман взгляд направила.

— Подмогу тебе надобно.

Не унимается жрец, ответов хочет. Да только не спешит жрица тайной своей делиться, отмахивается:

— Есть у меня подмога сильная. Не за меня, за людей тревожься, от чар черных ограждай.

— Так прорвешься ли до ворога?

— Прорвусь я, братец, уверен будь.

— А коль одолеет?

— Стало быть, не такая я и всесильная.

— Ох, тревожно мне, Эрин.

- Ты в богов веруй, Аникий. Бавлину, Отцу нашему, поклоны бей без устали, да Ариде-матушке слова доброго сказать не забудь. На то мы и слуги их верные, чтобы душой в них веровать.

— Так и верю я, Эринушка. Да задумки твоей уразуметь никак не могу.

— А ты не думай, братец, ты делай, как уговорено. Как исчезну, так силу призванную в дело пустишь, защитишь воинов наших. Сестрицы помогать тебе станут, а без головы меченой и рать поганая не столь прыткая будет.

Поглядел на туман белесый жрец Бавлина, да щеку потер с сомнением.

— И как тебе одной с ним справиться? Через нас идти собиралась, силушку богов великих в оберег свой скопить. А теперь вот одна вознамерилась. Хоть и жрица ты старшая, а всё одно баба обычная.

— Есть мне помощники верные, они не выдадут, — так Эрин ответила, а большего говорить Аникию не стала.

— Твое дело, сестрице, — кивает жрец. — Делай, как намерилась, а мы свое дело исправно творить будем.

На том жрец и отошел от Эрин, часа указанного ждать принялся. А она у оврага стоять осталась, в дымку сизую снова смотрит. А туман-то клубами вьется, незримые руки к жрице протягивает, выпустить на волю просит. Да только рано еще, вот и сдерживает его Эрин строгая, тишину слушает. Но вот всколыхнулся туман, будто в птичье тело свернулся. Вскинула голову жрица старшая, на небо глянула.

— Вот и ты, помощничек верный.

Летит по небу ворон черный, землю зорко разглядывает. Близко уж рать чужая, коль отпустил птицу Меченый. Вскинула руку Эрин, да пальцем ворона и поманила. Каркнул Михай громко, облетел вокруг жрицы старшей, да на руку ей послушной птахой уселся.

— Что ж ты, птица вольная, делу злому служить удумал?

Слушает ворон голос ласковый, с лапы на лапу перешагивает, в глаза синие смотрит.

— Не серчай, ворон черный, да только отпускать тебя я не стану. Без тебя хозяин твой теперь обойдется.

Взмахнул крыльями Михай, да взлететь не успел. Поднялся туман со дна овражьего, да и оплел путами сизыми птицу мудрую. Каркает подручник воина меченого, на волю просится, да нет у него силушки, чтоб из плена колдовского вырваться. Так и утянул туман за собою ворона. А Эрин снова призывает волшбу озерную. Подхватила в ладонь дымку сизую, да и слепила из нее ворона другого. А как руки с ним подняла, так чернотой перья и налились. Достала из колчана стрелу острую, да в птицу и воткнула.

— Ты лети посланник мой к воину Меченому. А как увидишь его, так к ногам и падай замертво. Пусть гнев огненный ему глаза застит. Пусть мчится он скорее ветра быстрого. Пусть месть ему заместо разума станет. Чтоб ни о чем ином не думалось. На то ему мое проклятие и заговор. — А как взлетел ворон раненый, так руки и опустила.

Подошла Эрин к жрецу Бавлина, да обняла его по-родственному. Он всё и понял.

— Сбереги себя, жрица старшая, от ранений да от гибели. Живая назад возвращайся, а мы за тебя богов молить станем.

Улыбнулась ему Эрин мудрая:

— Матушка с Отцом и без молитв всё видят. Не тревожь их молитвами лишними. Коль на то воля Матушки, назад вернусь вскорости, а коль рассудит иначе, стало быть, так и надобно. А ты о братьях да сестрах заботься, да воинов наших береги. Проси у богов великих стойкости. Она и божьим прислужникам и ратникам сгодится.

— Что еще заветом оставить хочешь?

— Лишь о сыне любимом просить стану. Коли сгину я посередь поля бранного, будь ему опорой с Михаем. Пусть богам нашим верит без сомнения, да о матушке своей вспоминает.

А как завет свой оставила, так к оврагу назад и вернулась.

— С тобой Отец наш, сестрица, — Аникий шепчет, а остальные жрецы головы с почтением склонили.

— Помоги им, Матушка, — Эрин сказала, да руки птицей раскинула.

Взметнулся туман сизый, обнял жрицу, будто мать родимую, да и пополз, куда Эрин велел. Смотрят жрецы, а нет уж сестрицы старшей, так дымкой и рассеялась.

— Что за диво такое?

— Коли Матушка дозволила, стало быть, и нам дивиться нечему, — на том и успокоились.

А пока туман стылый по земле стелется, летит ворон наколдованный к рати царя Анвела, выглядывает воина Меченого, чтоб наказ, ему данный, как должно выполнить. Пролетел над лесом утренним, вспугнул пичуг крикливых. А как на тракт примолкший вылетел, так и увидел рать черную, злой волей объятую.

Едет впереди воин главный, на небо поглядывает. Приметил ворона, рукой махнул. Морок-то вниз камнем и помчался. Упала птица на дорогу пыльную, забила крыльями, да и застыла мертвою.

— Михай, — позвал воин меченый да на землю и спрыгнул.

Шагнул он к другу верному, на колени пред ним опустился. Поднял ворона на руки, тот голову и свесил безжизненно. Да только в нем и раньше жизни не было, но о том лишь жрица Аридина ведает. А как рукой к ворону воин коснулся, так его холодом жечь и начало, да проклятье жрицино под кожу пролезло. Ослепил гнев Арнарда, взор злобой лютой застил. Не спасли чары черные от чар духов озерных. Вырвал воин стрелу из тела птичьего, в кулаке сжал с яростью, да с болью и выкрикнул:

— Отомщу я за Михая! Стрелу, что убила друга верного, воткну в сердце лучника. Найду душегуба проклятого, за птицу свою поквитаюсь.

Вскочил на коня, птицу мертвую в суму седельную упрятал, стрелу в колчан сунул, да вперед и помчался. Глядят вслед господину ратники, что делать не ведают. Вел их пес царю преданный, да вдруг бросил посередь дороги, один вдаль поскакал.

— Что рты раззявили? — вскричал воевода грозный. — Догнать его нам надобно, да в разум вернуть.

Вот и кинулись вдогонку, порядок строгий совсем позабыли. Не войско мчится, а табун ошалелый. Позади обоз тянется, что случилось, понять не могут. Глядят вслед конникам, плечами пожимают. И царь великий позади остался, и помощник его где-то впереди прячется, а что делать, возницы не ведают.

Мчит по тракту конь Арнарда, всадником злым погоняемый. И не видит уж князюшка, что нет в суме ворона, его уж дело сделано. И криков ратников услыхать не может. Одной лишь мыслью держится, да мысль та наведенная, ведет навстречу гибели. А следом ратники скачут сердитые, догнать господина пытаются. Да только где ж это видано, чтоб за ветром бушующим на конях простых угнаться смогли?

Мчится вереди Арнард, плащ, как крылья за спиной развиваются. Куда шальная мысль велит, туда и сворачивает. Вот и выехал он к лесу дремучему, а его уж тут туман дожидается. Почти въехал в дымку сизую, да вдруг на землю и полетел, петлей крепкой пойманный. Подоспели к господину ратники, встать помогают, глухому докричаться хотят. Да не слышит их господин суровый. Из крепких пут вырывается, отпустить его требует. Вперед ему надобно, туда, где туман клубами стелется.

Глядит воевода пристально, к дымке мутной присматривается. Да тревога вдруг змеей вползла в душу темную, да кольцом холодным сердце сжала. А туман-то уж ближе придвинулся, протянул лапы стылые, рать чужую окутывать стал. Тут уж не один воевода озираться начал. Глаза застит пелена мутная, так стряхнуть ее и хочется. Протер глаза воевода царя Алвора, а уж белым бело вокруг сделалось. Не видать даже тех, кто рядом стоять остался.

— Эй, есть здесь кто?

— Есть, — тихий голос шепчет.

— Покажись!

— Не в жизнь…

За меч чужак схватился, а дымка уж таять начала. Вот и тени темные мелькать стали, а там и они в людей знакомых обратились. Огляделся воевода, пот рукой дрогнувшей стер, да тут и охнул:

— А господин-то куда подевался?

— Впереди… — голос тихий ответил, да будто эхо далекое добавил: — Веди…

— За мной! — вскричал воевода, голосу доверившись. — Господина догнать нам надобно! — и повел рать ошалелую, куда повелели. Ратники и послушались.

А пока туман глаза отводил, скинул петлю с плеч широких Арнард, да на ноги поднялся. Глядит веред, а там фигура чья-то лук натягивает, в небо целится. Поднял взор князюшка, а по небу-то ворон летит живехонький. Мотнул головой, морок и рассеялся, только голос тихий уговаривает:

— Иди… отомсти…

Подошел к коню своему Арнард, стрелу из колчана вытащил да вперед послушно побежал. А туман перед ним расступается, дорогу указывает. Забежал за деревья высокие, на луг шагнул. А клубы сизые кругом встали, словно стены крепкие окружили князюшку. Глянул Арнард, а посередь луга стоит жрица Аридина. Глаза ее светом зеленым полыхают, да и сама будто она будто дух бесплотный, маревом кажется. А по земле уж льва сияние стелется, на врага указывает.

Руки жрица кверху взметнула, ударить намерилась, да Меченый шлем с головы стянул, чтоб видеть лучше. Эрин тут и дрогнула. Так вот что скрыли дух с богинею! Хоть и старше стал, а узнала сразу же. И лик родимый, и очи любимые, и губы желанные. Нашелся! Хотела уж к мужу пропавшему броситься, да спросил негромко, будто водой холодной облил:

— Кто убил ворона? — да стрелу жрицину сжал крепче.

А как спросил, так и застыла жрица Аридина, будто идол каменный. Руки вниз опустила, да и шагнула к воину ближе. Ушло из глаз сияние, облик живой вернулся. Глядит она на Меченого, а сама за грудь держится, будто сердце сдержать пытается. Еще один шаг сделала да вдруг пошатнулась.

— Арнард, — позвала несмело.

Смотрит на жрицу пресветлый, хмурится. На меч взглянул, а тот уж успокоился, словно врага рядом не было. Опять поднял голову, а жрица к нему руки протягивает, будто на грудь броситься хочет. Отшатнулся Арнард, руки бабьи прочь оттолкнул. Тут и Эрин отпрянула, ладонью рот накрыла.

— Не признал, стало быть?

— Кто ты, жрица? — князь ее спрашивает.

Эрин губы-то поджала. Отогнала слабость бабью, думать принялась. В глаза мужу глянула пристально, а там чернь проклятая плещется, дымку серую скрывает. Чужие глаза у Арнарда, да и сам другим стал. И ее это муж вроде, и не он вовсе. А за спиной князя пресветлого дух стоит сородича, голову на грудь свесил. Да будто путами темными духа связали, к сроднику не пускают. Вот и тяжко ему бедному, ни помочь, не выручить, ни волю чужую разогнать. Да и самой Эрин не справится, глубоко сила черная князю в кровь въелась.

— Кто убил ворона? — снова Арнард спрашивает.

Тут она голову и вскинула, в глаза мужу взглянула прямо, потом на колчан, на землю брошенный, указала.

— Ты, выходит, — понял Меченый.

Поднял руку Арнард, жене в грудь стрелой примерился, Эрин шаг назад и сделала. Опять руки раскинула, будто удар принять собралась. Да только туман тут с места сорвался, воле ее послушный, налетел на князюшку, закружил вкруг него вихрем мутным. А жрица опять дымкой сделалась, к мужу метнулась да прижалась к нему, с туманом слилась.

— Не отдам тебя силе поганой, муж любимый, — сказала тихо, да с туманом и князем по ветру развеялась.

Стоит храм Аридин с воротами закрытыми, от врагов тайны свои хранит. Да туману сизому и щелочки достаточно. Просочится в храм священный, в подземелья нырнул, да там в тела человеческие обратился. Стоит Эрин над мужем бесчувственным, на духа-защитника смотрит.

— Тяжко тебе, бедный?

Тот и кивнул печально, да с надеждой на жрицу очи возвел.

— Не могу, — говорит Эрин. — И рада бы, да сильны чары гадкие. Тут и сила Матушки не поможет. Не богиня я, жрица всего лишь. Да и Круг озерный в чужое колдовство мешаться не станет, ежели ему то без надобности. Коли сам их принял, то сам только сбросить и может. Ты присмотри пока за милым моим, а мне вернуться к людям надобно. Пусть поспит пока князь пресветлый, а там решим, что делать с ним будем, как от неволи избавлять.

Дух голову склонил, с жрицей соглашаясь, да и встал подле Арнарда, ждать приготовился. Опустилась Эрин на колени, над мужем склонилась, да и коснулась губ любимых. Он и вздохнул тяжко, стоном горьким откликнулся:

— Эринушка, — позвал князь пресветлый, да снова затих.

— Помнишь всё ж голубку свою нежную.

Так и дрогнули уста в улыбке ласковой, после вновь она дымкой сделалась, на помощь сестрами своим поспешила. Просочилась под вратами тяжелыми, да с ветром в поле бранное помчалась. Дошли, должно быть, вороги, с дружиной встретились. Да нет средь них согласия, без головы-то и мыслей умных не сыскать. На то жрица старшая надеется, в дело правое свято верует.

А как к побоищу приблизилась, так человеком и обернулась. Глядит на поле бранное, жрецов выглядывает. А они уж мечи в руки взяли, с ратниками городскими да деревенскими бок о бок бьются. Ну и Эрин медлить не стала. Скинула с плеча лук тугой, да стрелу на него и наложила. Ты лети, стрела бойкая, пчелой лети быстрою. Ты вонзись, в плоть горячую, да очисть, стрела, душу темную. Коль при жизни слепа была, так со смертушкой прозреет.

А на поле идет сеча лютая. Смерть и Жизнь уж весы поставили, камни на чаши кидают, за жизнь воина каждого спорят. Глядят они на царского ратника, что с княжьим мечи скрестил. Вот упал камень Смертушкин, пошатнулся воин черный, удар пропустил. А вот Жизнь свой подбросила, он и отбился. Да тут Смерть еще подкинула, меч в грудь воина и вонзился. Проиграла Жизнь, из чаши камни ссыпала, снова кидать стала. Так и спорят, как дети малые, у кого камень тяжелей окажется. Да сегодня у княжьих ратников удачи поболее. Висят на поясах мешочки с камешками, что для Жизни готовили, вот и отбивает их дева румяная, у сестры, как снег белой.

Приметили Сестры-спорщицы жрицу старшую, да к ней весы и повернули. Стоит Эрин, тетиву натягивает да стрелы острые к врагам пускает. Кинула камень Смерть упрямая, жрицу и заметили. Кинулись к ней воины вражьи, щитами прикрылись. Тут Жизнь свой камень кинула, жрица лук отбросила, за мечи схватилась. Подпустила ратников да вдруг и истаяла.

Стоят воины царевы, по сторонам озираются. Была ведь жрица, да вдруг и не стало, будто сон утренний развеялась. А Эрин-то позади одного и объявилась да удар обидный под зад ратнику отвесила. Обернулся воин, да только ветер один и поймал. А Эрин уж другого в плечо толкает. Закружила, запутала, лбами столкнула да назад и отпрянула, баловство свое заканчивая. Нет у ней времени дурью-то маяться. В подвале сыром муж любимый остался запертым, к нему уж вернуться хочется. Да только своих в беде не бросает жрица старшая. Вот шалить и перестала.

Засмотрелись Сестры-спорщицы на игры жрицины, камни кидать перестали, да первой Смерть очухалась, разом горсть на чашу насыпала, весы к земле-то и склонились. Бегут на выручку царевым воинам их соратники. Окружили жрицу старшую, мечами грозят. Хотела Эрин вновь дымкой обернуться, да тут зажглись амулеты черные, чары развеяли. Вот и сгодились клинки острые, в ход их жрица пустила. Да куда ж одной против семерых устоять? Смеется Смертушка, вон, как ловко сестру надурила. Жизнь сердито топнула, за игру нечестную браниться стала. Быть бы погибели, да тут Арида грозная ногой чашу полную опрокинула.

— Сызнова спор свой начинайте. Да чтоб по-честному.

Бегут сестры верные, спешат старшей на выручку. Обереги зеленью светятся, в круг силушку сзывают. А как за руки взялись, так чары черные и развеялись, Эрин из плена выпустили. Вот и пошла тут потеха не детская. Звенит сталь булатная, брань мужскую покрывает. Сцепились жрицы с ратниками, бьются с яростью. Кипит в жилах кровь горячая, на месте стоять не велит. Чай, не бабы простые — воительницы! Вот и кружат они ратников Алвора, пляску смертную танцуют. От мечей жалящих никому не спрятаться, спасенья не сыскать. И кружится с ними Эрин, науке ратной давно уж обучена.

Эй, вороги злобные, кому помирать не терпится, подходи за угощеньицем. Будут вам и пряники, и мед с орехами. Двумя мечами жрицы разом рубятся, будто мельницы пред собой раскручивают. Бабы сильные да ловкие, сноровкой не обижены, мужикам могучим ни в чем уступать не желают. Что Мать великая, что дщери ее верные ни боли, ни крови не пугаются. Вот и бьются отчаянно, лиходеев теснят, надежды на жизнь не оставляют.

Да не только жрицы Аридины в сражении удалью похвастаться сумели. Мужики рядом не шутки шутят. Рубят врага ненавистного, под корень извести супостата хотят. Градосмотритель в пылу горячем из воеводы царского пыль выколачивает. А рядом-то мужик деревенский, что вчера поле сеять хлебом ходил, сегодня урожай с поля бранного собирает, врагов в снопы складывает. Ох, и злость в народе великая! От крови воины уж обезумели, да всё не остановятся, до вздоха последнего биться готовы.

И жрецы им под стать. Кто посохом по голове шальной врага благословляет, а кто и мечом острым. И от Дага веселого приветы посылают, и от Горота напутствие, от Веста послание, а уж от Бавлина всё разом, да еще с прибавком. Раскраснелись лица прислужников, да не румянец это — кровь вражья. Лютуют божьи прислужники, капища свои охраняют, скиты да храмы берегут. Не быть на земле родной вере поганой, здесь иных богов почитают, иные порядки блюдут.

Взмолились тут о пощаде воины пришлые, мечи на землю кинули, руки к небу подняли. Зря поверили они туману лукавому, зря за воеводой гуртом послушным отправились. Вел ратников помощник царский, с ним, что делать, ведали, а без головы ума и лишились. Полегли в ловушках хитрых, жрецами устроенных, а кто выжить сумел на супротивника кинулся, малым числом обманулся. А хоть и мало было здешних воинов, да злость и упрямство им силу придали, вот и бились отчаянно, отступать не желали. Привыкли царевы ратники, что во всем завсегда первые, а по носу-то и получили. А как они мечи бросили, так Аникий и выкрикнул:

— Наша взяла, люди добрые!

Пока пленников связывали да победе своей радовались, а жрицы со жрецами павших да раненых воинов подбирали, подошла к Аникию жрица старшая. Мечи в ножны сунула, пот со лба утерла, да и говорить принялась:

— Не вся это рать поганая, лишь число ее малое. Остальные на город стольный княжеский пойдут. Вы ведите пленников к пресветлому, пусть сам решает, что делать с ними станет, да раненых к лекарям надобно. А заодно слово благое людям несите, о победе нашей славной поведайте. Пусть знает народ, что и с этим вороньем справиться можно. Нужна весть радостная людям добрым, чтоб страхи свои позабыли да к новому бою готовились.

— Мы-то пойдем, сестрица старшая, а ты что делать надумала?

— Есть у меня дело тут важное, с ним справляться буду.

— А что с Меченым сделала?

— Дадут боги, из врага другом нам станет, — Эрин ответила.

— Живой, стало быть, — Аникий понял, да и спросил сестрицу строго: — Почто пожалела проклятого?

— Сама пожалела, сама и разбираться стану.

Развернулась после да прочь с поля бранного направилась. А как с глаз людских за деревьями скрыться успела, так руку и вытянула. Слетел к ней с ветки ворон черный, на руку уселся, глазами умными в глаза заглянул.

— Верну тебя хозяину, — Эрин сказала, а после добавила: — Ежели осталась в душе его капля жара прежнего, огонь сызнова разжечь сумею. Ради сына нашего да души пресветлого испрошу у богов ему прощения, от пут проклятых освобожу.

Ворон в ответ и каркнул согласно, да на плечо жрице сел.