Глава 3

Бежит речка быстрая, по камешкам перекатывается, поет песню звонкую. Да только нет в песне ее радости прежней, один звон погребальный слышится. Испоганили речку быструю, изгадили душу чистую. Покраснела вода прозрачная, с кровью смешалась. Несет тела мертвые, стрелами утыканные, мечами порубленные. Утекает жизнь беззаботная, будто и не цвела земля свободная, весну с улыбкою не встречала. Пришла беда страшная, принесла деньки горькие, будто камнем тяжелым на грудь навалилась. И не вздохнуть уж грудью полной, не выдохнуть с гыканьем залихватским.

Не ведут уж хороводы девки румяные, не стоят парни лихие, собою гордые. Мужики да бабы над ними не посмеиваются. Молчит ребятня веселая, к мамкам жмутся, отцов за порог в слезах провожают, да богам великим молятся.

— Ты верни домой, Заступница, мужика моего живехонького. Не оставь без кормильца любимого. Пусть хоть израненный, а найдет домой дороженьку. А я его уж выхожу, раны водой ключевой промою, тряпицей чистой завяжу, да зацелую ссадинку каждую, любовью да теплом своим вылечу. Сохрани только душу честную, сбереги жизнь бесценную. А уж я в дарах-то скупиться не стану.

Зажигают на окнах свечи бабоньки, чтоб дорожку кормильцу указывать. Чтоб душа его не запуталась да в беспамятстве прочь не ушла. Чтоб вернулся он к порогу родному, где ждет его сердце верное. Как глянешь ночью, хоть на село какое, хоть на город шумный, будто небо звездное на земле раскинулось. Горят лучины да свечи, ни днем, ни во тьме ночной не гасимые. Ждут мужиков своих: и баба простая, и княгиня пресветлая — никакой нет разницы. Одним богам молятся, одной верой связаны, по одним обычаям жизнь проживают. Вот и идут они вереницей к Заступнице, чтоб дары отдать, да силой наполнится, покуда ненаглядных дожидаются.

А пока жены да матери молятся, мужики их на битву готовятся. Точат мечи острые, да собирают стрелы бойкие, к лукам тетиву прилаживают, кольчугу да доспех крепкий правят. Не видать им дома родного, пока враг поганый топчет землю родимую. Не вернутся мужья суровые, покуда жизнь любимых своих от угрозы избавить не смогут. Нет страха в сердцах их отважных, лишь гнев великий на супостата проклятого, что посмел с войной к ним сунуться.

Вот и стоят кони верные под седлом запряженные, ждут они всадников, с ноги на ногу перетаптывают. Ох, и горячие кони у ратников Бавлина, до края земли донести сумеют, коль нужда припрет. Вы уж храните, кони быстроногие, своих всадников, позаботьтесь о них, как они о вас заботились. А за помощь вашу воины и еще во сто крат любить вас больше станут. Кто в ратном деле помощник первый да друг верный? Меч острый, да конь быстрый — вот оно богатство ратное.

И идут воины строгие с дарами к Бавлину-батюшке, клянутся верными быть рати бога верховного. Пока бабы их Ариде молятся, мужики мечи освещают, да жрецов благословение просят. А на шеях-то и других богов руны висят обережные, и им воины кланяются. И Гороту — пастуху, что табуны белоснежные по лазурной траве в небесах водит. И Весту — кузнецу знатному, что клинки в горниле солнечном закаляет. И Дагу — счастливчику, что с Удачей под руку ходит. Да сестрам двум, ликами схожим, до земли поклон отвесили. Смерть и Жизнь, что весы в руках держат, да на чаши камни свои кидают. Чья чаша быстрей наполнится, тот решать судьбу и станет. Вот и висят у мужиков на поясах мешочки холщевые, а в них по горсти камешков, чтоб в нужный час Жизни подать, чтоб чаша в ее сторону свесилась.

А пока отцы да матери богам кланяются, чада их Духов о помощи просят. То перед родником да речкой на колени встанут, то к земле устами прижмутся да деревья обнимут, а то руки, как птицы раскинут, да и в небо смотрят. Богам честь и почет, как водится, а о древних хранителях, кому пращуры кланялись, забывать не ненадобно. Вот и молят души юные их о подспорье, да о помощи.

Вот и встали стеной великой за землю родную, как один, от старика древнего до дитя малого. Кто молитвой доброй поддержит, а кто мечом острым станет вражью рать рубить. Да только ведь и войско поганое не из робких да слабых будет. Умелые воины у царя Анвела, а ведет их сам Меченый, первый царев помощничек. Говорят, не знает он жалости и страха не ведает. А меч его сам на врагов тайных указывает. А как на поле брани появится Меченый, так с ним и ворон ученый, над полем бранным кружится, недругов хозяина высматривает.

Вот и ползут слухи страшные, из уст в уста передаются:

— Говорят, будто ворон с неба камнем на темечко врагам Меченого падает, да с одного удара клювом шлем прошибает. А еще говорят, будто стрелкам, что в сторону хозяина его лук тугой натягивают, ворон тот глаза клюет без жалости.

— А я слыхала, что сказывают, будто и Меченый не человек вовсе, а Дух Черный, а ворон тот его прислужник из душ проклятых. И будто души людей добрых в когтях с собой уносит.

— Видать потому и идут за Меченым ратники царские, что силой темной опутаны.

— А я слышала, что и сам царь Анвел душой Нечистому продался. Вот и пирует он, да жертву кровавую на бранном поле собирает.

Стоят бабоньки у колодца, про ведра забывши, головами качают да шепчутся, слухи всякие сказывают. Углядели они Михая, да к нему и направились.

— Правда ль то, батюшка? — спрашивают.

— У страха глаза завсегда больше, вот из правды кривду и делает, — Михай усмехается. — Был бы Дух Черный, то против него сами Боги Великие на битву встали бы. А коли людям биться позволено, стало быть, против таких же людей с мечами стоять будем. А ежели есть там помощь поганая, так с нами жрицы Аридины, а с ними подмога Заступницы. Да и жрецы у градосмотрителя уже собираются.

— Так выстоит ли городишко наш с деревеньками?

— Как биться станем, таков итог и выйдет.

— Так слухи ведь…

— А вы на то и бабы, чтоб слухами мериться. А что из того правда, что вымысел, то одни боги ведают. А мы не боги, чтоб за них решать, вот и вы не болтайте попусту. К храму идите, сестры всех к себе призывают, слово держать Эрин станет. Уж ей-то поверите?

— Да кому ж, как не сестрице старшей верить нам? — Кивнул им Михай да дальше пошел остальных сзывать к храму Заступницы.

А у храма уж народ собираться начал, ждут, что жрица Эрин им скажет. Нужно людям утешиться, о том, что сладится жизнь заново, услышать. Вот и топчутся, друг с другом шепчутся, надежду в душах таят. А у ворот храмовых сестры стоят в облачении, и мечи при них острые, и луки меткие, и око Аридино на груди сияет. На людей глядят по-доброму, да слова вслух не скажут, пока старшая не появится. Вот и кивают, сельчан приветствуют, к небу глаза поднимают, на всё, мол, воля богов великих.

А в храме самом жрицы совет держат, а посередь них прислужник Бавлина, свое слово сказать хочет. Сидит он скамье узкой, на старшую жрицу поглядывает, а она по каморке совей ходит, думу думает.

— Что скажешь, сестрица старшая? — жрец ее спрашивает.

— Да что тут сказать, братец? — остановилась Эрин, на жреца поглядела. — Одним миром встать нам надобно, тут и спорить не стану. Да только ведь так уж не мы первые стоять будем. Пало под мечами полчища поганого земля князя Торквига, а князь Аскель сам на колени пред Меченым бухнулся, ключ от княжество отдал. На защиту храмов да скитов и капищ только люди простые жрецам в подмогу встали, да не справились. Нет боле веры нашей на землях тех, Черный Дух кровью умывается, силы проклятой народ путает.

— Так что думаешь, Эрин? Что делать станем?

— К Меченому нам пробраться надобно, в нем, чую, сила царя Анвела. Изничтожим проклятого, там и самому Анвелу расправу учиним, рать его темную от власти бога их избавим. Нет головы змеиной, хвост сам собой успокоится.

— Так ведь сколько пробовали, а будто заговоренный Меченый, не берут его стрелы да мечи острые. В крови по шею, да только своей ни капли еще не отдал.

— Дорогу мне к нему откроете, а я ударить попробую. У меня сил немало, один на один бить буду.

— А как не справишься?

— Со мною Матушка. — Отвернулась от жреца и добавила шепотом: — Да еще Круг Озерный.

— Что сказала, сестрица?

— Говорю, что сладится. — Обернулась после, руки на рукояти мечей уложила: — Баб да детей нам спрятать надобно. Отправлю их в место такое, где не сыщут их, пока назад не призову.

— А коль погибнешь?

— Сынок мой справится, ему то место тоже подвластное.

— Что ж за место такое?

— Спокойное, — ответила только, да снова суровой стала: — Вели к храму нашему всем слабым да увечным поспешать. Отсюда врата тайные открою, отсюда им будет спасение. Туда и Арна с Михаем спроважу. Один мал еще, другой стар больно, чтоб мечом размахивать. Да и сыну моему слово дядьки мудрого не лишним будет. Теперь спеши, чую, нет у нас времени, к утру придут поганые. Успеть всё надобно.

Поднялся жрец, а Эрин его останавливает, последнее слово сказать желает:

— Вели скарб с собой не тащить, а то и до осени не управимся. Пусть одежу да еды с собой прихватят, остальное пока без надобности. Скажи, ни скотины, ни телег полных в проход не пущу. Кому жить охота, те придут живо, кому добро дорого, пусть на нем богам душу отдают. Глядишь, умней будут.

— Верно говоришь, сестрица, — кивнул ей жрец Бавлина. А там прочь из храма и вышел.

Огляделась Эрин, плечами повела зябко. Ох, и горюшко… Да делать им нечего, нужно от беды отбиваться, землю родную от власти черной спасать. После к миске медной приблизилась, где вода налита был, над ней и нагнулась:

— Приди, Сильяна.

Вода на призыв рябью и всколыхнулась. Глядит на Эрин Дух озерный глазами черными, ждет, что жрица скажет.

— Народ к вам отправлю, спасти от супостатов надобно. Удержи их на озере.

— И князюшка с ними?

— С ними Арн, — отвечает жрица старшая. — С ним Михай придет, не выдайте.

— Он и сам нас до срока видеть не сможет, коль не покажемся, — Сильяна уверила. — Приютим беглецов твоих, от напасти закроем.

— Что о царе поганом ведаешь? О помощнике его, что скажешь?

— Не про всё озерным духам известно, сама разбирайся.

Прищурилась Эрин, руки в бока уперла:

— Врешь ведь, Сильяна.

— Час придет, самой вся правда откроется, — только дух и ответил.

А после и вовсе с глаз скрылся. Жрица тут и назвала его пакостно. Вот ведь лягуха холодная, таится удумала. А коль не сказала, то и показать не сподобится. Ногой в сердцах топнула да к оку Ариды ушла.

— А ты что скажешь, Матушка? Дашь ли взглянуть?

Не спешит открыться око, черным камнем холодным на Эрин смотрит. Поклонилась жрица, да руки вверх подняла, к богине взывая:

— Дозволь глазами твоими смотреть, Матушка, — в ладоши и хлопнула…

Черный камень и сверкнул всполохом зеленым, открылось око. А как сияние истаяло, Эрин и огляделась. Стоит она посередь стана вражьего. На горе невысокой шатер царский, да только не шатер жрице глянулся. Увидала она чуть подалее воина статного. А на плече его ворон сидит, вместе с хозяином вдаль смотрит. Направилась к ним жрица старшая. Идет спину широкую разглядывает, да только кажется ей, будто дымка черная пред очами стелется, смотреть мешает. Так и хочется ладонью смахнуть, да нет сейчас силы на это. Вот и приходится глаза щурить.

А как за спиной-то воина встала, так к Ариде и воззвала:

— Помоги, Матушка, чернь проклятую хоть на мгновение убери.

Тут пелена и колыхнулась, будто ветром повеяло. Глядит жрица старшая, ворон к ней обернулся, глазом моргнул, да и взлетел с карканьем. Воин вслед за ним голову поднял, за птицей своей смотрит.

— Обернись, — говорит Эрин голосом строгим.

Воин и вздрогнул. После стал оборачиваться, да тут туман черный и сошелся, от взора жрицы лик вражий скрыв, только прядь белую увидеть и успела. Верно, стало быть, шепчутся. Будто шельму боги пометили. И ворон есть, вон, над горой кружит. Хотела уж уйти Эрин, как руку воин взметнул, да и сжал запястье жрицино. Вроде губами шевельнул, да только не услыхала Эрин, сама туманом озерным развеялась. Стало быть, время, что богиня отмерила, кончилось.

Стоит в зале каменном пред оком потухшим, на руку смотрит. Пустое уж запястье, а ей всё тепло чужое чудится. Сухая рука в воина, крепкая, да от мозолей ратных шершавая. Сильно сжал, да больно не сделал, меру, стало быть, знает. Зазря не навредит. И ворон его на жрицу не кинулся, да и не дух он — птица простая.

— Болтают попусту, — ворчит жрица старшая. — Так слухов и слушайся.

И ворон обычный, и воин простой. Простой да не очень. Не от него чернь шла мерзкая, значит, и он в подчинении. Опутан был властью чужой, словно саваном погребальным, лишь Матушка волю темную на миг ослабила, просьбу услышав. Ладони потерла Эрин, пока думу думала, да к двери высокой, что из залы вела, и направилась.

— Идешь ли, сестрица старшая? — жрица другая спрашивает. — Народ уж собрался, стоит в волнении.

— Иду, — отвечает Эрин, а сама всё думает.

Дух озерный не открылся, да и Арида лишь издали взглянуть позволила. То ли жрицу свою открыть не хотела, то ли от нее чего спрятала.

— О чем, сестрица, задумалась? Чего явила Матушка?

— Явила Заступница, да только тайн не убавилось. Одно знаю в точности — человек обычный Меченый. А коль обычный, то и смерть, как все, принять может. Лишь волей черной опутан, она его и закрывает. Коль пробить сумею, одним врагом меньше станет.

— Убьешь, — говорит жрица младшая.

— Придет час, узнаем.

Так и вышли к людям, беседуя. А как народ примолк, так и жрицы замолчали. Вышла вперед Эрин, взглядом селян обвела, сына отыскивая. Стоит Арн, на мать смотрит, и Михай с ним со Стигнардом. Улыбнулась старшая отроку, вот, он, отрада материнская. Один у нее остался, родней никого уж не будет. Для него возродилась, для него жрицей стала, для него и к врагу жестокому отправится.

— Вы услышьте меня, люди добрые! — так свою речь повела сестрица старшая. — Пришла на землю наша беда, какой еще не было. Лихо черное по души наши наведалось, на веру правую рот раззявила. Новой верой царь их прикрывается, бога своего за место наших поставить хочет. Духа Черного за Пресветлого выдать желает, да только вера его больно ересью мерзкой кажется, по отступникам знакомой. Давно уж Нечистый на души людские зарится, давно заместо богов великих себя поставить хочет. Вот и нашел себе слугу верного, его руками кровь льет безвинную. Жиреет пес проклятый, как комар болотный. Да только не сдадимся мы Нечистому и прислужнику его верному, бой страшный примем! А коль за дело мы правое, то и боги в помощи не откажут.

— Так ведь не первые жрецы уж ему поперек встают, да только всё больше земли чистой нечистой становится, — говорит дед старый, беззубым ртом шамкая.

— Верно! — тетка толстая вторит. — Гибнут воины наши, храмы рушатся, куда боги великие смотрят?

Загалдел народ, с дедом соглашаясь. Слушает их Эрин, головой качает.

— В том и слабость ваша, — говорит она, — что нет в душе веры твердой. Сомнение каждое Духу Черному в помощь. А коли сами богам не верите, как им в вам поверить? Обряды блюдете, дары несете Матушке, да только чуть горюшко, так на богиню пеняете, будто она ответ за все беды людские держит. Ветром крышу сорвало — Горот не доглядел. Колесо полетело — Вест напакостил, деньги у раззявы на базаре украли — Даг позволил. А коль лето засушливое, да всходы погибли, так вовсе Духов во всём обвиняете. А как черным злом повеяло, так в силу его без сомнения верите. Вот и выходит, что сами от богов отвернулись, в Нечистого исподволь призываете. А коль в душе вы отступники, так как богам вас услышать?

Сверкнули гневом очи синие, народ-то и устыдился. И верно ведь. Чуть что не так, на богов пеняют. В силе их да заботе разуверились. Молится ходят, просят, требуют. Ждут всё добра да милостей, будто и не благо это, а богов обязанность. А коли б каждому по просьбам его дали, то и вовсе люди обленились бы. Не сил, ни терпения бы не было. «Дай» только одно, будто дети малые.

Да вот пришла беда, а они уж в своих заступниках сомневаются. И вправду Духа Черного привечают: и страхами тайными, и верой в погибель свою от мечей слуг его. Нет уж, не бывать этому!

— Да что ты, сестрица старшая, не верим мы в Духа поганого!

— Богам одним поклоняемся, одним им доверяем!

— Так вот и веруйте! — крикнула Эрин, да голос ее громом небесным над селом прокатился. — Пусть души ваши не знают сомнения. Коль молитва от сердца пойдет, мужам своим силу дадите, она им понадобится.

— Только ведь всё одно страшно больно, — баба худая жалуется.

— Оставьте страх, люди добрые. Не дам вас в обиду лиху проклятому. Собирайте вещи теплые да припасы съестные. Открою вам врата тайные, уйдете к месту заветному, там смуту переждете. А как всё закончится, назад воротитесь. Так и поменяемся: я вам покой, вы мне молитву чистую. Сына своего с вами отправлю, да Михай станет за старшего.

— Куда ж идти нам?

— А с домами что станет? Добром да скотиною?

Опять народ шуметь начал, да и Арн младший насупился, на мамку сердито смотрит. Да только мать не разжалобить, с мысли не сбить. Стоит суровая, людей слушает. А как наслушалась, так руки и вскинула:

— Кому жизнь дорога, тот сделает, как велено. Кому добро свое жальче, на нем помирать станет. О детях подумайте! Что сердцу дороже вашему? Кровь их на сундуках с душегрейками, или улыбка счастливая на устах живых? Иль народ Бавлина и вовсе совести лишился, что жизнь за злато отдать готов? Так вы скажите, люди добрые, мы вам путь в чистилище поганое откроем, Дух Черный вас уж ждет с поклонением.

— Так ведь же нажито…

Начала было баба одна, другие кивать принялись, да опять гневом сверкнули очи синие:

— Я за дом твой, да гусей с коровою кровь свою лить не стану, — так ответила жрица старшая. — Я за жизнь твою меч подниму, за душу чистую, за землю родную да веру правую. За детей ваших на поле бранное выйду. А за хлам и пальцем о палец бить не буду. Гори они все огнем яростным! Дом новый отстроить можно, а жизнь-то кто вернет?! Никого неволить не стану. Кому жить хочется, тот меня послушает. Тот, кто останется, пусть сам судьбу свою решает. Пусть хоть сам на цепь вместо пса сядет, да на ратников Анвела тявкает, от тряпья да чести дочерей своих их отгоняет. Даю вам времени до заката, кто не явится, того звать не буду.

Сказала и в храм вернулась. А за матерью уж сын поспешает. Глаза серые, будто небо грозовое сделались, а за ним и Михай поспешает, в спину Эрин глядит упрямо. Обернулась она, руки на груди сложила и глядит насмешливо. Что стар, что мал — все вояки знатные.

— Почто гонишь, матушка? — Арнард насупился. — Как я тебя одну оставлю? Я — мужик, ты — баба слабая.

— Не перечь матери, — строго молвил Михай, да и отвесил затрещину внуку названному.

— Почто бьешь, дядька? — малец губы надул, затылок трет, жалеет.

— За грубость да за непослушание, — ответил первак бывший, а сам на жрицу с укором смотрит: — Почто прочь прогоняешь, Эрин? Иль доверия Михаю нет? Кто тебя от меча собой закроет?

— Как сам перечить, так можно, а мне так оплеухи отвешиваешь, — сопит Арн ежом колючим. — Я тоже, вон, защищать хочу, а меня с глаз спроваживают.

— Мал ты еще, защитничек, — отвечает Михай, да сынку княжеском прыти не занимать, за словом в карман не лазает:

— А ты пень старый, Михай. А всё одно в поле рвешься. Как дадут мечом, так труха и посыплется.

Тут уж не только вторую оплеуху словил, теперь и мамка за ухо дернула. Вскрикнул Арн, да назад попятился. На дядьку и мать глядит обиженно, нос рукавом утирает:

— Совсем дитятю замучили, — говорит малец жалостливо. — То бьете, то ругаете. То друг за дружкой, то скопом общим. Хорошо, дядька Стигнард дух, а то б втроем пыль выколачивали.

— А ты, сынок, поближе-то подойди, да на судьбу пожалуйся, — говорит мамка ласково, да только сын этой ласке не верит. Знает уж науку строгую, да и грех свой видит, да прощения просить не спешит. Опять носом шмыгает да глядит сердито:

— Вот был бы рядом батюшка, так бы меня не лупили. Не позволил бы родимый дитя свое за ухи дергать, да оплеухами сыпать. А вот него, вы и бесчинствуете, слов моих слушать не хотите.

А как сказал, так и опомнился. Тоской глаза Эрин затянуло, да всхлип протяжный из груди вырвался. Отвернулась от сына, прочь отошла. А Михай третью отмерил затрещину, головой покачал укоризненно. Нашел, чем мать бить. Ни на денечек ведь мужа не забыла, каждое утро за здравие его молится, да с именем его спать ложится. Не угасла в сердце любовь пламенная, не прошла тоска по другу сердечному. Один был у Эрин мужик, один и остался. И кто б вслед не глядел, да не говорил слова ласкового, никого больше не видела. Сыном одним жила, им и дышала.

Подошел Арн к матери, всем телом к ней прижался, руками обнял, да и зажмурился, слезы повинные останавливая.

— Ты прости меня, родимая. Опять язык мелет мельницей, наперед ума думает. Велишь уйти сквозь врата, так ведь и спорить не стану. Только за тебя мне боязно. Как же тебя, любимую мою без пригляда оставлю? Изведется же душенька, исстрадается. Как там матушка моя, что делает? Да живая ль еще? Не плачь, родимая. От страху я мелю и от дурости. Я ведь вырасту, умней стану, веришь ли, милая?

Обняла его Эрин, волосы взлохматила, да и улыбнулась сыну единственному:

— Верю, Арн, кому ж мне, как не тебе, кровинушка, верить? Отцу твоему верила, и в тебе сомневаться не стану. А за меня бояться не следует. Не простая мать твоя. Придет время, всё поведаю. Не убьет меня меч острый, да стрела быстрая не пронзит, коль сама не пожелаю. Есть у меня в том помощнички. А ты, коль взглянуть на меня захочешь, подойди к озеру, да попроси его. Вода-то черная и станет зеркалом. Глядишь, так и тебе спокойней будет. Да только в час битвы себя от глаз твоих скрою, чтоб не пугался зазря. А так, гляди на мать, любуйся.

— Простила ль, матушка?

— Простила, родненький. Да и не злилась я, горько только.

Тут и Михай к ним подошел, обнял обоих, и его мать с сыном обняли. Так и стоят втроем, друг к другу прижавшись. Давно уж одной семьей сделались, давно друг за друга горой стоят.

— И ты прости меня, Эрин, что перечить осмелился, — винится Михай. — Правда твоя, пресветлая, кто ж за меня народу опорой станет? Один из них толк в походной жизни знаю, один их пристроить могу да совет верный дать. Да и Арнарду пригляд твердый нужен. Бойче отца с матерью растет, от обоих удали набрался. Как откроешь врата, так и уйдем со всеми, чтоб душенька твоя была спокойна. А мы уж словом честным к богам взывать станем, просить тебе помощи.

— И меня, дядька, прости, — отозвался Арнард. — Не пень ты трухлявый, ого-го еще мужик, вон, как знатно оплеухами сыплешь, до сих пор в голове звон стоит, ум взбалтывает. Так, глядишь, и вовсе на место встанет, наперед языка думать будет.

Слушает их Эрин, от души улыбается.

— Тогда уж и вы оба меня простите, что одних отправляю. Да только куда ж уйти жрице старшей? Сестер не оставишь, храм без пригляду не бросишь. Я Ариде верность свою обещала, и слово мое крепкое. А как минует беда, так снова и свидимся.

— Твое слово крепкое, — сын отвечает. — Сказала — свидимся, так оно и будет.

— Так и будет, — эхом Михай откликнулся, а Стигнард кивнул, молча.

А как вечерняя зорька на землю шагнула, так врата незримые жрица страшная и раскрыла, народ подоспевший пропуская. И сельчане стоят уж в очереди, и горожане за ними, и из деревень окрестных. Кто телеги привел, скарбом полные, так их и бросили, только лошадей выпрягли. Эрин слову верная, только людей одних пропускает. Хоть и молят слезно, да как же позволишь, коль другим запретила. Вот и идут люди, слезы утирают.

— О детях думайте, да о жизни вашей, про хлам потом страдать станете.

Уж Круг Озерный даст беглецами пристанище, а больше и не надобно. Вот и шлет Эрин вслед свое благословение, да двух жриц вдогонку, чтоб защитой людям и Михаю подмогой были. Последним Арн с дядькой к вратам подошел. К матери на шею бросился, со всей силы прижался, лбом в грудь уткнулся. Стоит малец, слезы скрыть пытается.

— Ты береги себя, матушка. Жизни мне без тебя не надобно.

— Мне твоя жизнь надобна, — мать отвечает. — А чтоб ты жил, и я жить останусь.

Вскинул на нее глаза Арнард:

— Гляди ж теперь, обещала!

— Обещала, — отвечает Эрин.

Сына в щеки расцеловала, по волосам погладила, да Михая обняла:

— Береги сына, Михай, как душу свою береги. И себя береги, друг верный. 1439f7c

— Сберегу, княгинюшка, — шепчет ей первак бывший. — А ты на рожон-то попусту не лезь. Помни науку мою, всё, чего советовал. Мечом махать знатно можешь, только про голову не забывай. Без нее меч, что дубина грубая.

— Слово твое каждое на сердце легло, там и осталось.

— Вот и не растеряй в пылу кровавом.

Опять сына к себе жрица прижала, глядит на него, а наглядеться не в силах. Отпустить Арна себя заставила, да и шагнула в сторону. А как Михай увел Арнарда, так врата и закрылись. Кто хотел, все от погибели спрятались. Кто остался, тому иль воевать, иль в подполе прятаться.

— Готовы ль, сестры?

Оглядела жриц своих Эрин. Стоят они, залюбуешься. Платья жреческие на штаны мужские сменили с кафтанами. Мечами опоясались, луки на спины закинули, а на груди око Заступницы отсветом зеленым вспыхивает. С дочерьми своими Матушка. Вот тебе и рать женская, а мужикам в удали не уступят. Улыбнулась им Эрин, да руки над головой взметнула:

— С нами Заступница!

— С нами, Матушка.