Глава 2

Летит стрелой птица черная, распластала крылья смоляные, по ветру стелется. Над лесами высокими, над оврагами глубокими, да над реками, что тела свои, будто змеи извивают. А за реками лежит поле широкое, туда птица свернула да вниз глянула. А в поле шатры стоят островерхие, щитами круглыми украшенные. А меж шатров дымок сизый стелется, да воины вокруг костров устроились, ведут разговоры неспешные. Полюбовалась на рать великую птица черная, круг над полем сделала да и вниз полетела, хозяина своего углядев. А как к земле слетела, так на плечо ему и уселась, глазом желтым моргнула.

— Вернулся, Михай, — говорит хозяин, да и погладил птицу мудрую.

Стоит у шатра воин статный, на людей своих поглядывает. А глаза-то у него, будто лед стылые. Как заглянешь в них, так плечами зябки повести и хочется. Будто стужа лютая сквозь очи серые на тебя сама смотрит. В волосах темных прядь белая запуталась, словно инеем покрытая. На плечах накидка знатная, хвостами лисьими обшитая, да на груди медальон золотой висит, чин высокий подтверждает. Нет у воина ни добра, ни жалости, и любви согревающей тоже нет. А откуда любви взяться, коль душа на осколки разбитая, сердце в груди заморожено, да от памяти всего восемь лет последних. Имя вот только ему и осталось, на Арнарда отзывается.

А из любимчиков ворон один, кого прозвал он Михаем. А что за имя такое, спроси, не ответит. Просто вдруг с языка сорвалось, когда птенца из реки ледяной вытащил. Только ему кроха тепла последнего и досталась, отогрела да выходила. Верностью ворон за заботу платит Арнарду, а кто другой сунется, глаза враз выклюет. На людей недобро Арнард посматривает, а для птицы любимой слово ласковое всегда сыщется. Вот и сейчас поворковал с вороном да к большому шатру и направился, где царь и господин его проживает, воина верного дожидается.

У шатра царского стоят воины-охранники, глядят на прохожих с подозрением. Чуть опасность покажется, так мечи и вытянут, на защиту покоя господина своего, не задумавшись поднимутся. Без досмотра не пропустят к царю даже брата родного, все жилы вопросами вытянут. А пред Арнардом только поклонятся, да без слова лишнего в шатер пропускают. Нет у Алвора слуги преданней, чем рука его правая, во всех делах помощник проверенный. А коль про Арнарда кто слово худое скажет, того царь пороть велит без жалости, да только не нужна защита воину верному, сам любого в узел скрутит, не помилует. Такой он теперича князь пресветлый, про княжество позабывший.

Вот и вошел в шатер царский Арнард с вороном Михаем, на плече усевшимся. Склонил перед господином своим голову буйную князь бывший да и замер слова государева дожидаясь. Глядит на Алвора, да в глазах ни почтения, ни радости, что сам царь его, как друга привечает, почетом да наградами окружил. Да только Алвору то без разницы. Сам себе слугу такого по склонности выбрал, сам рукой правой сделал, а коли надо будет, то и разжалует.

Только вот нет такой надобности, лучшего помощника и не сыскать боле. Те, что духом живы, у тех слабинки имеются. У кого баба любимая, да детишек воз полный, а кто до злата жаден сильно, кто за честь свою держится, а кого полна голова тайных помыслов. Таких слуг царь Алвор от себя в удалении держит, один Арнард у него без надобностей, да без умыслов тайных. Живет, как живется, что скажут, то и сделает. Не человек живой, а глыба ледяная.

Осыплет царь Арнарда златом, да тот на него, как на горох простой смотрит. В меха укутает, а прислужник верный, для тепла возьмет лишь нужное. Во дворце поселил Алвор князюшку, а тому, что перина мягка, что земля твердое, всё одно, где спать будет. И любимой ему не находится. Ежели надобность будет, приблизит бабу, какая глянется, а как пресытится, так прочь от себя гонит, сердце женское не жалея. Ни детей, ни жен ему ненадобно, только меч волшебный да ворон любимый — вот и все его радости. Пусто на душе у Арнарда, да ему так жить удобнее.

— Говорят, ты во сне стонал, друг верный, — говорит князю Алвор. — Никак сны опять возвращаются.

— Реку видел, — отвечает князюшка. — До дна доплыть пытался, будто жизнь моя там спряталась, да только не пустила река, из воды вытолкнула.

Кивнул в ответ царь задумчиво да руки и потер.

— Знать опять пора пришла зелье пить для спокойствия.

— Как скажешь, царь великий.

— Коли раз один дал согласие, теперь уж назад не воротишься. Не будет тебе снов тревожных, не вернется горе забытое. Ты мне такой, как сейчас нужен, без души израненной.

Молчит Арнард, слова в ответ не скажет. Ежели царь приказал, стало быть выпить зелье надобно, а от какой беды его Алвор снадобьем своим закрывает, того вспомнить не может. Да ему и ненадобно. Коли забыть согласился, стало быть, так нужно было, чего уж теперь поперек идти, коли слово господина стало за истину. Ему одному Арнард верит, а ежели и не верит, то вида не показывает.

Есть меж ними связь незримая, будто веревочка тянется. Куда Алвор идет, туда и Арнард за ним. Да только как сны тревожить начинают князюшку, так и слабнет привязь незримая, мысли свои появляются. Лезут из глубин ледяных лица разные, имена появляются, а чаще других одно лицо перед глазами встает. А лицо то женское, что небо чистое очи его синие, да уста манят сладкие, будто ягода спелая. И коса толстая цвета орехового. А как привидится лик знакомый, так стон из груди леденелой и вырвется, да слетит уст имя родимое:

— Эринушка.

Да вот кем была ему та Эринушка, вспомнить не может, как не старается. А как привяз-то слабнуть станет, так царь к себе вызывает, зельем заново поит. И чем годочков больше проходит, тем реже сны тревожные будят Арнарда, тем толще корка морозная, душу сковывает. А того государю иноземного и надобно, не отпустит добычу желанную из когтей своих острых. Будто коршун следит он за помощником, колдовскою силой опутывает.

Вот и сейчас растревожился, как связь меж ними ослабилась. Призвал к себе Арнарда, чтоб досаду исправить, да чтоб всё, как нужно стало. Взял Алвор стакан глиняный, да из склянки темной в него и плеснул настоя черного. После кинжалом острым руку порезал, да крови своей в стакан щедро налил. Размешал зелье забвения, да сам князюшке и поднес.

Заворчал ворон Михай, на зелье недобро глядючи, только Арнард предупреждения мудрого не послушался. Взял стакан из рук государевых, да и выпил всё разом. Потекло зелье по горлу княжьему, сны да мысли ненужные вымораживая. Уйдут теперь лица странные, что душу огнем разжечь могли да о боли старой напомнить. Вновь спокоен станет Арнард, о воле господина лишь памятуя.

Улыбнулся Алвор, по плечу потрепал помощника, да и отпустил его с миром, вслед задумчиво глядючи. А как ушел из шатра Арнард, так царю их встреча первая вспомнилась, восемь лет назад случившаяся. И не царь тогда Алвор был, а беглец проклинаемый. Да и Арнард скитальцем тогда прозывался без роду и племени. Вот и свели их дороги кривые на перекрестье одном…

Жил да был Алвор — молодец знатный. Хорошо жил, не жаловался. Ел-то до сыту, спал на перинах мягких без просыпу. И мошна не пустая, злата полная. Жемчугами да каменьями самоцветными ларцы набиты, одежды носил шелковые да парчовые. А как иначе, коли самого царя любимый племянничек? Вот и жил, не тужил царевич, дядькиной любовью обласканный.

Да и дальше жил бы горя не зная, да только дядька его жениться надумал, а там ведь и дети пошли малые. Хоть и царевичем Алвор был, да от трона еще дальше отодвинулся. Очень уж это парню не по нраву пришлось, злость затаенную всколыхнуло. Теперь уж дядька сына малого ласкает, а племяннику службу при нем определил, чтоб дитяте его стал помощником верным, чтоб с измальства оберегал брата двоюродного, а как срок придет, при нем советником первым остался.

Служит при наследнике Алвор, а сам злобу таит черную. Сам бы править мог, да только вот поперек дороги бревно лежачее нашлось, чтоб отобрать кусок пирога сладкого, власть желанную из рук выбить. А той власти немалой, что была у него, Алвору уже и ненадобно. На что ему мошна, златом полная? На что ларцы с жемчугами да самоцветами? На что бабы-красвицы, что царевичу утехи дарили? На что богатства всякие, коли короны ему не достанется?

Вот и решил он извести дядьку родного, да на трон его самому усесться. А царевичем наследным прикрыться до времени, для него будто царствует. А там и царицу с сынком ее ненадобным с глаз убрать подалее, а после и вовсе вслед за мужем в мертвый мир отправить.

И пошел Алвор ночью темной к колдуну известному, да и спросил отравы такой, чтоб как от болезни дядька помер. А колдун-то тоже не лыком шит оказался. Говорит, помогу, мол, в деле твоем, только и ты в моем помощником стань. Прими власть бога темного, что народ глупый Проклятым прозывает. И пока служить ему станешь, да богов прочих с тронов их скидывать, будет тебе помощь во всем, о чем не подумаешь. На том и сговорились. Прошел царевич обряд поганый, власть Проклятого бога признал, да кровью своей в знак поклонения алтарь обрызгал. А еще пообещал жертву великую, царицу с царевичем на закланье привесть.

После обряда тайного взял отраву обещанную Алвор да во дворец и вернулся, там дядьке в питье и подлил. Занедужил царь кручиной черною, день ото дня тает, будто снег весенний. На глазах чахнет. Угасает свет жизни величества. Лекари бегают, снадобьями опаивают, да толку нет. Только руками и разводят люди ученые, ничего понять не могут. А перед тем как в могилу сойти, царь завещал жене своей до срока править, а племяннику любимому ей во всем помогать. А как царевич в пору войдет взрослую, так его на трон усадить. Так Алвору трон-то опять не достался, теперь царица поперек дороги встала.

Ох, и взбесился царевич молодой, еще пуще злобой исполнился. Ненависть его душу черную жечь стала. И оговорить тетку пытался, и душегуба к ней подсылал, да ничего проклятой не сделается, живехонькая. Опять отравой Алвор разжился да царице-то и подлил. Теперь уж точно он один у трона останется, никто другой места желанного не займет.

А как в могилу сошла царица за мужем следом, детей сиротами оставила, так и сбылась мечта Алвора. Сел на трон, царем назвался, да править начал. А от правления его люди стонут, храмы богов любимых огнем полыхают, да новые храмы места старых занимают. А там славят бога темного, давно уж проклятого. Держит слово Алвор, да только не спасло его заступничество Проклятого.

Восстали против царя подданные, в опочивальне отловили. Убить хотели, да он дымом черным обратился и прочь из царства бежал. Стали его слуги бывшие разыскивать, чтоб душегуба и отступника суду да смерти лютой предать. Бежал от них царь свергнутый, псом шелудивым по дорогам метался да по канавам прятался.

Да ведь сколько не бегай, а всё одно нагонят гончие. Вот и Алвор попался. Сеть на него волшебную накинули, колдовской силы лишили, чтоб сбежать не сумел. Да и решили долго не раздумывать. К дереву корявому подтащили, веревку через сук перекинули, подвесить хотели.

Так и пришел бы конец злодею недоброму, да только темный бог слугу своего не оставил. Дорогу другому скитальцу к месту, где казнь учинить собирались, и выстелил. Едет мимо Арнард, да видит, что пять мужиков одного повесить хотят. Может и не вступился бы князь бывший, мало ль воров да лиходеев по дорогам отлавливают. Да только услышал он, как глумиться над скорым покойником начали, вот кровь-то и вскипела у Арнарда. Над Эринкой его перед смертью тоже издеваться удумали. Вот и направил коня верного к душегубам злокозненным. А Алвор возьми и крикни:

— Помоги мне, человек добрый! Сеть сними!

— За что вы страдальца казнить хотите? — спросил Арнард, мужика кричавшего не слушая.

— А тебе, что за дело, путник? — так ему ответили. — Ты бы ехал мимо, в чужие дела не мешался.

— Так ведь не каждый виновен, кого вешают. Бывает и по злобе невинных жизни лишают.

Мужикам бы и ответить правдиво, мол, злодея-колдуна вешаем, Арнард бы и мешаться не стал, да только ведь спесь она завсегда глаза застит, вот и стали гнать его, чтоб не лез с вопросами да суду не мешался. А вот Алвор молчать не стал, да и сказал, не солгав ни словом:

— Царем я был, путник добрый, да только предатели с трона скинули, да в ночи, как воры лихие, убить вознамерились. И убили бы душегубы поганые, да сбежать я сумел, от расправы лютой спасся. Теперь сыскали меня, добить скитальца собираются.

— А ну рот закрой! — крикнули воины, да связанного-то и ударили. Против путника случайного мечи обнажили, убить вознамерились.

Вот и вышло, что злодей Арнарду несчастным увиделся, а те, кто колдуна отлавливал, предателями гадкими обернулись. Меч свой острый князюшка вытянул, да супротив ратников встал. Пробился к пленнику да сеть, как тот просил, с него и сдернул. Алвор руки-то и освободил. Вдвоем с Арнардом выстояли. Так дружбу и свели. Дальше вместе отправились.

Едут по дорогам, беседует. Алвор вопросы свои задает, о спасителе правду выпытывает. А как до храма Аридиного доехали, так и сплюнул на землю князь бывший, да спиной к храму и повернулся. Смекнул тут царь бывший, что сыскался ему помощник верный, в том, что задумано, да только добра в нем много, хоть прячет его за пустотой душевной. Как поймет, что от него Алвор хочет, так ведь и воспротивится. Одно дело на словах отречься, а другое злобу черную в душу впустить. Чует беглец, что от обряда тайного его знакомец откажется, еще и сам расправу учинить удумает. Вот и ждет, на чем воина поймать, чем к себе приблизить.

А ночью-то стон тяжкий послышался. Мечется во сне Арнард, жену погибшую призывает. Вот и сыскалась боль душевная, вот она веревочка, на которую привязать скитальца получится. Дождался Алвор, когда князь пресветлый от сна пробудится, да и предложил ему от боли старой избавиться.

— Спокойней, — говорит, — тебе жить станет. Перестанут по ночам сны тяжкие приходить. Вздохнуть грудью полной сможешь. Ежели устал ты мучиться, то помочь я тебе смогу, только дай согласие. Ты мне за помощь — службу верную, а я тебе дом новый дам, да рукой своей правой сделаю. Хватит уж по свету скитаться, погибели искать.

Подумал Арнард, да и так ответил Алвору:

— Коли можешь, то уйми боль настырную. Уж два года прошло с половиною, а она все сидит в груди, будто нож острый, да в ране всё проворачивается, отдохновения не дает. За дом благодарствую, а почестей и злата мне за верность ненадобно. Коль уж служить, тогда уж по совести.

На том по рукам и ударили. Сделал зелье забвения Алвор, да и дал его Арнарду. Только вот сказать позабыл, что не только боль уйдет, а вся жизнь забудется. И лед, что в душе лежал, еще толще станет, жизни угли горячие в камни твердые обратит. Что привяжет скитальца безродного к колдуну черному, да кровником его сделает. Обо всём умолчал бывший царь, когда Арнарда опаивал. Да только колдовство-то, что должно было навеки князя подчинить, вдруг трещать стало. Только в силу войдет заклятие, а вдруг и дает лед трещину, память опять пробуждая. Вот и пришлось опаивать слугу верного раз за разом. Да видать время-то свое берет, вот и стал Арнард от сна колдовского всё реже пробуждаться.

В вороне его Алвор причину видел. Мол, осталась одна склонность у помощника, да только отнять Михая не решился. Вроде и привязан к царю Арнард, да только глядит и на того холодно, разницы с другими не делает. А с каждым делом неправедным всё сильней в себе закрывается, будто понимает, что царь делать ему приказывает, да противиться его воле не может. И чтоб не потерять совсем почтения, оставил царь Арнарду забаву малую — ворона Михая.

А уж сколько всяких дел переделали, тут сколько не говори, а всё одно не упомнишь. И царство потерянное вернули, и народ богу темному поклоняться заставили. Да и дальше с войной пошел Алвор, чтобы зарок свой исполнить, да бога нового по свету всему насадить. И рать его несметная поражения не видела. Огнем государства жгут, богов старых свергают, да новому велят поклоняться. А Арнард царево войско за собой ведет, с мечом верным противленье рушит. Уж и слава идет о нем страшная, Меченым за прядь белую прозывают. Усмехается Алвор о помощнике своем слушая, да с гордостью на него поглядывает. Вот он какой, пес мой верный.

Теперь вот у новых земель встали, к войне готовятся. Быть здесь власти бога темного. А кто против встанет, того рубить станут, да огнем селения пожгут. Города рушить будут, владыке здешнему с его князьями покориться придется. А ведь и покорятся, кому жить хочется. Про рать черную все наслышаны, мало ей противников. Жрецы и жрицы противиться вздумают, да еще никто не устоял супротив силы проклятой да Арнарда верного, стужей ледяной скованного.

И все царю ладным казалось, да вот вновь проснуться помощник подневольный пытается, стряхнуть себя оковы навязанные. Хорошо хоть успел узнать до времени, раньше, чем связь ослабла. Не зря последний подарок другу верному отправил, не зря расстарался. Давно уж порядок установленный побудкой памяти Арнарда нарушен не был. Года да с половиной с последнего раза минуло, думал царь, уже и не очухается. А глядишь ты, опять супротив пошел князь бывший. То ли близость земли родной сказывается, то ли рода кровного вмешательство. Да пустое всё, теперь уж не очнется, свое дело без ошибки сделает. Вздохнул царь благостно, да и спрятал зелье в сундук заветный.

А князюшка в шатер свой направился. Воины ему кланяются да дорогу уступают. Кивает им Арнард, приветствуя, да мимо и проходит. Хоть и безразличный он, а с ратниками зря ругаться не станет. Коли есть вина, мало ослушнику не покажется, а коли молодец, так и по плечу господин потрепать может да награду назначить. Хоть и побаиваются люди царева помощника, да всё одно супротив него зла не имеют. Ну и пусть в круг с воинами не сядет да забав походных не разделит, а и им не мешает, коль дурного не делают.

Вошел в шатер Арнард, меч от пояса отстегнул, да Михая с плеча снял, на руку пересадил. А к нему уж царев подарок поспешает, в глаза заглядывает:

— Вернулся господин мой добрый, а я уж тосковать начала.

Поглядел князь на подарочек да и мимо прошел, к словам наложницы спокоен остался. А уж она-то красавица! И ликом прекрасна, и телом ладна, да из всего этого лишь глаза Арнарду глянулись, что цветом неба летнего. В родном-то городе о ней песни слагали, женихи толпами под окнами слонялись, красу дивную воспевали. И про волосы, что снега белее, и про очи ясные, да про уста сладкие. А как по улице шла, солнце собой затмевала. Так вслед все и оборачивались.

А когда рать царя Алвора по государству прошлась смерчем черным, так красавица к самому величеству и попала. Да только не стал ее трогать Алвор. Как оглядел, так и велел к помощнику его отправляться. Говорит, даром ему станешь, авось, дольше остальных задержишься. Уж и боялась девка, когда к Арнарду шла, слухов о нем наслушавшись, да увидала, и дрогнуло сердце девичье. Хорош господин, всем уродился. Вот и возмечтала девка, что душу его тронуть сможет, да любовью сердце зажжет.

Да только как не старалась, теплей не стал Арнард. Из всей красоты лишь глаза и заметил. На них только смотрел, любовался, да и то недолго. Как прискучила наложница докучная, так и глаза уже не радуют. Вот и тоскует красавица, вздыхает горестно. Сама полюбить полюбила, а ответа так и не дождалась. Вот уж два раза месяц луной сменился, а Арнард ласков всего две седмицы был, да еще ночью последней. Как проснулся под утро от снов своих страшных, так в очи синие заглядывал, будто чего там найти хотел. Она уж и обрадовалась, думала, господин к ней вернулся, да только как солнце взошло, так всё и закончилось. А как к царю сходил, так стал холоднее прежнего.

— По что ты, господин, пренебрежением своим обижаешь? Иль я совсем уродина, иль услаждаю плохо?

— И вовсе б домой отпустил, да подарок ты Алвора, — отвечает ей князь пресветлый, — оттого держать рядом приходится. Чем плохо тебе? Сыта, одета, воины не трогают. Живи себе, пока назад не пойдем, там дома оставлю, золота дам, замуж выйдешь. А то, что не девица, так на то сказку придумаешь. Скажешь, один из ратников женой взял, да убили его враги злобные, вот вдовой и осталась. Такое позором не станет, а с деньгами и вовсе желанной невестой будешь, мало ль до приданного охотников?

Подошла к нему наложница, на колени подле опустилась, да к руке щекой прижалась:

— Не хочу сказок выдумывать, и мужа другого мне теперь ненадобно. Тебя я люблю, господин любезный. Тебе верной женой быть мечтаю.

— Не нужна мне жена, — отдернул руку Арнард да к креслу деревянному пошел, на него и опустился. — Воин я, Эйна, воином был, им и останусь. Нет у меня ни рода, ни племени, лишь меч верный, да ворон — друг преданный. В них одних мое достояние, иных богатств мне не надобно.

— Вот о Михае своем и печешься только, с ним одним и ласков. А для тебя лишь прислужница.

Опять подошла к господину Эйна, в глаза заглянуть пытается. Затем опять на колени опустилась, по колену гладит Арнарда, да только он вдруг покривился, ладонь бабью и скинул. Не нужны ему ласки докучные, прогнать вовсе с глаз наложницу хочется, да из-за царя терпеть приходится. Прогонит прочь одного соглядатая, Алвор другого приставит. Знает Арнард, кому наложница его служит, да обо всем докладывает, да только ему скрывать нечего, а к Эйне привык уже. А коли в душу не лезет, то и терпеть ей может.

Пострадает Эйна обычно, да и делами займется, так вроде и сладилось. Да разошлась не на шутку баба глупая. Не увидела, как сверкнули глаза серые, злобой студеной наполняясь.

— Ты бы птицу неразумную лучше гнал, а не меня, тебе верную. О тебе одном я думаю, о тебе одном мечтаю, а ты глядишь, будто нет меня вовсе, сердца в ответ своего не откроешь. А я ведь красавица, ни чета твоему ворону. А ты его только наглаживаешь, ему слова добрые говоришь, а мне одно принеси да падай, а больше тебе от меня ничего не надобно.

— Ты сама мне не надобна, — князь отвечает. — Прочь уйди, покуда лишнего не сделала.

Вот и вспыхнули гневом очи синие, щеки белые румянцем запылали. Вскочила на ноги наложница, да ворона в руки и схватила.

— Коль не хочешь быть со мной ласковым, то и с ним не будешь. Сверну ему шею, господин любезный. Вот и выбирай, ненаглядный мой, что тебе дорого.

Договорить еще не успела, а Арнард уже подле стоит, очами стылыми, будто лед на солнце сверкает. Так и захрипела Эйна ревнивая, когда пальцы князя горло ей сдавили безжалостно.

— Шею, говоришь, свернуть? — а сам-то говорит без ярости, будто раздумывает. — А ведь выход это. И на поругание не выкину, и царю подарок не верну. Послужила, кем приставили, да и хватит этого.

Испугалась тут наложница, ворона выпустила, да взмолилась, на Арнарда глядя:

— Ты прости меня, глупую, что перечить осмелилась. Не со зла я, господин любезный, от тоски совсем в голове помутилось, вот дурость и сделала. Ведь люблю я тебя без памяти, всей душой своей люблю.

— Только мне твоя любовь без надобности.

Ухватил бабу за косу да прочь из шатра и вытолкал, а после к цареву шатру погнал ревнивицу. Откинул полог, на стражей не глядя, да и втолкнул подарок дарителю.

— Твое, царь великий, мне не сгодилось.

Развернулся и прочь зашагал, а царь-то на Эйну уставился, глядит, головой качает.

— Чем прогневить осмелилась?

— Ворону скрутить башку хотела, — баба покаялась. — Мочи нет смотреть, как он птицу проклятую наглаживает, а на меня даже не смотрит.

— Вот ведь дура неумная, — вздохнул Алвор да и велел строго: — Коль не придумаешь, как доверие Арнарда вернуть, раздену догола да к ратникам выпущу. Пусть они с тобой, что хотят, то и делают, а мне слуги дурные без надобности.

После сам из шатра вышел да вслед Арнарду посмотрел. Не беда, что вернул подарочек, другое не ладно — волю свою проявил. А ведь зелье выпил только. Покачал головой да и в шатер вернулся. Поглядел на наложницу, рукой в сердцах махнул. Вот ведь баба глупая, чуть всё не испортила. Одна слабинка у Арнарда, по ней, не знавши, и ударила.

Прошел за полог царь Алвор, там свечу зажег черную, да к богу своему и взывать стал. Решил наслать чары темные, чтоб больше воли царя помощник не ослушался. А Эйна пусть пока тут обитается, а то опять дел наделает.