Глава 1

Идет по миру весна, как девка румяная, подбоченившись. Капелью звонкой смеется, руками белыми снег с деревьев стряхивает, облака серые разгоняет, солнышко теплое за собой пальчиком манит. Эй, встречайте, люди добрые, вот она я, красавица, сама к вам в гости поспешаю. Хватит спать, лежебоки! Медведей растолкала, шаловливая, зайца за уши дернула, лед речной ножкой разбила, студеной воде дорогу дала. Довольно уж сидеть в унынии!

А люди-то и радуются, шапки с голов стягивают, тулупы теплые да шубы скидывают, Весне до земли кланяются. Уж и травка первая проклюнулась, почки липкие бухнуть стали, то ль не счастье? Схлынула стужа унылая, ветра да метели с собой забрала. Ходят девки глазастые, на парней поглядывают, улыбки таят. А уж парни-то, грудь вперед выпятят, кулаки упрут в боки, на девок глядя, ухмыляются. Мужики да бабы усмехаются, на молодость горячую любуются. Старики и те к солнышку доброму тянутся.

А уж ребятня-то веселая, что галчата бойкие по лужам носятся, друг на друга водой брызгают, хохочут, заливаются. А пес-то дворовый вокруг них так и прыгает, хвостом виляет от радости. Ох, потеха знатная! На заборе кот сидит, глаза важно щурит, ему прыгать не положено, что твой князь собой гордится. А уж птицы расчирикались, Весне-матушке песни поют хвалебные. Жизнь-то опять наладилась!

Отделился от ребятни малец бойкий, кота важного приметил. Шапку теплую, что мамка надеть велела, прочь откинул, волосами тряхнул, да к коту подобрался. А волосы-то ореха цветом спелого, а глаза дымкой серой кажутся. Ох, и пригож малец ликом чистым, да шаловливый больно, непоседливый. Вот и коту теперь достанется, не будет на заборах рассиживать, важностью своей хвастать.

Потянулся парнишка, хотел кота за лапу поймать, да тот возьми и спрыгни, а шалун за доску старую зацепился, так с забором-то вместе на землю и упал. Бежит из дома хозяин сердитый, трясет кулаками, плетей дать грозится. Да не боится его малец, мамка-то пострашнее будет. Как за ухо ухватится, так потом и горит ухо, как огонь красное.

Только вспомнить успел, а уж она к сыну-то поспешает, очами синими сверкает грозно. Охнул парнишка, шапку схватил да прочь кинулся, а вслед уж мамкин крик несется:

— Арн! А ну стой, поросенок вертлявый!

— Ну, вот еще, — ворчит малец по-тихому. — Дурака другого сыщи, а мне ухи дороги. Эти сорвешь, других уж не вырастет.

Да и юркнул мышонком меж домами соседскими. А матушка-то следом шагает, ухмыляется, спуску давать не хочет. Хоть и любит сына, а всё ж за проступок и награда полагается, вот и идет мамка строгая, Арна выглядывает. А как след озорника простыл, так и остановилась, руки вскинула. А с ладоней свет зеленый полился, в ком собрался, да псом и обернулся. Бежит по улице пес зеленый, народу на радость. Вот и стоят, глазеют да посмеиваются. Не в первый уж раз шалуна пес волшебный ищет, да каждый раз потехой поиск оборачивается.

А малец-то на забор соседский лезет, в сарае чужом схорониться хочет. Да только, как на забор забрался да назад поглядел, так псу кулаком-то и погрозил.

— У-у-у, тоска зеленая!

Спрыгнул на двор чужой, к сараюшке кинулся. Дверь за собой закрыл да к ней спиной прижался. Сам-то дышит тяжко, успел набегаться. Только ведь хоть полжизни бегай, а от мамки не укроешься, враз найдет да всё одно воздаст за шалости. Чай, не баба какая родительница — жрица старшая, первая у богини помощница. А как заругает мамка, так защитники-то и слепнут будто. Ни дух сродника, ни оберег батькин супротив нее не откликнутся. А дядька-дух еще и усмехаться станет да пальцем племяшу угрожать. Такой уж он дядька Стигнард, от любой беды закроет, а против мамки не попрет. Повернулся Арнард младший, а и точно, стоит дух, посмеивается, на попытку спасения глядючи. Погрозил и ему кулаком парнишка, да губы-то обиженно и надул — сродник еще называется. А дядька головой качает, а всё одно веселится. И грози ты ему, хоть, как мельница ветряная, ручищами махай, да что ему, духу, сделается? Не улетит, не развеется, накрепко рядом держаться станет, кровью родной привязанный.

Шмыгнул носом парнишка, да кулаком его утер, после к двери развернулся, подглядеть собрался, да так на зад свой и шлепнулся. Торчит из двери голова зеленая, зубастой пастью ухмыляется. Нашел сыскарь волшебный, опять работу выполнил. А малец на него с полу сердито смотрит, руки на груди сложил да головой помотал.

— Не выйду я, — говорит Арнард, — так мамке и докладывай.

Да псу-то что? Не для разговоров послан. Дверь-то зеленью вспыхнула да и истаяла, проход открывая. Ухватил пес мальца за ногу, за собой и поволок, а как из сарая вытащил, так дверь на место и встала, будто и не трогали. Визжит парнишка, за что ни попадя хватается, второй ногой пса мамкиного по морде колотит, да только тому удары эти, что укусы комариные, даже не кривится.

— Сам пойду! — кричит малец, шапкой размахивая.

Пес его и выпустил, да только Арн идти не подумал, так и дал стрекача, да только себе хуже сделал. Отловил его пес волшебный, в три раза выше стал, да и схватил мальца за шиворот, как щенка шкодливого к хозяйке понес. Идет прислужник жрицин собою гордый, добычу в зубах тащит. А добыча опять руки на груди скрестила, ноги поджала да глядит исподлобья. Из стороны в сторону в зубах качается, хохот зевак не слушает. Ну их, ротозеев, только б зубы скалить. А позади дух незримый вышагивает, от мамкиной науки защищать не спешит.

Принес пес сынка матушке да под ноги и уложил, глядит в глаза ей преданно, хвостом виляет.

— Умница, — хвалит жрица, — а теперь домой ступай.

Пес сиянием снова стал да в ладони жрицины и втянулся. Уперла мать руки в боки, на сына сверху вниз глядит строго, головой качает.

— Что ж ты, шпынь разбойный, людям добрым пакостишь? Или мало ты мне клятв давал? Или за плеть мне браться?

Поник головой озорник, носом шмыгнул, да вместо прощения ворчать принялся:

— Как надо тебя, так днем с огнем искать приходится, а как драть сына родного, так ты тут как тут, матушка. Не по злобе я, сам забор повалился да меня за собой утащил. А коли б дитятю твоего придавило, чтоб тогда ты делала? Вот пожалела б кровинушку, а ты опять бранить удумала. Э-эх, матушка…

И вздыхает тяжко, головой качает укоризненно. Поглядела мать на негодника языкастого, за ухо-то и схватила.

— Ай! — малец тут и опомнился. — Прости меня ты, матушка родимая. То не я, то Дух Черный за язык дергал! А я — хороший и не виноватый ни капельки!

— Ни полстоличка? — усмехается матушка.

— Ни полчуточки, — Арн кивает. — Котика погладить хотел, да, вон, как всё обернулось. Прости, родимая, от заборов тебе в три шага держаться стану, а то еще какой накинется.

— Не заборы, впрямь, а звери дикие, — качает головой матушка. — Ну и выдумщик.

— Прощаешь ли? — Арнард спрашивает, да в глаза материнские глядит.

— Успеется, — мать отвечает. — Как забор Тимаю поможешь справить, так и будет тебе прощение. А теперь к нему ступай, да поклониться за озорство свое не забудь.

— Как скажешь, матушка.

Нахлобучил шапку парнишка, ссутулился для жалости, для верности носом еще разок шмыгнул, да только строга жрица старшая, пальцем грозит, сыновним страданиями не спешит поверить. Вот и пошел княжий сын забор с соседом чинить. А что тут поделаешь? Мамку не ослушаться, еще хуже станет. А за ним дух поспешает, жрице приветливо кланяется, а она ему тем же отвечает. Глядит вслед сыну с защитником Эрин, а самой вдруг прошлое вспомнилось…

Жила Эринка — девка простая, да князь ей полюбился. Вот и подарили им с князюшкой боги радость великую, любовь незабвенную, да вместе жизнь короткую. На дне реки счастье Эринкино оборвалось, злой волей загубленное. Как топили, совсем не запомнила, без сознания на дно с камнем падала, и как померла не заметила.

Только очи на берегу озерном открылись. Стоит Эринка, руки свои разглядывает. А через руки-то всё видать, будто духом бесплотным стала. К воде подошла сердешная, а озерная гладь пред ней расступилась, будто в дом родной пригласила.

— Стой, глупая, — голос за спиной послышался, — коль в воду войдешь, обратно уж не воротишься.

Обернулась княгиня пресветлая, а там Дух знакомый стоит, глазами черными смотрит да головой качает.

— Не ко времени пришла ты, Эринушка, рано тебе еще в круг Духов входить.

Удивляется Эринка, о чем Дух ей сказывает, понять не может. А тетка, кем Дух ей кажется, опять головой качает.

— Померла ты, Эринушка, на дне речном упокоилась, вот сюда душа твоя и явилась, чтоб посередь других место свое занять.

— Да как же так, Дух озерный? — дивится княгинюшка. — Как же померла-то, коли стою да с тобой беседу веду? Сон, должно быть, мне снится странный. Вот проснусь, мужу скажу, вместе посмеемся.

— Муж твой с нечистью бьется, колдуна чары рушит. А как вернется, тебя уж в живых не застанет. Нет тебя больше, Эрин пресветлая, дух один, и тот ты озеру по доброй воле подарила, когда помощь приняла. Быть тебе теперь одной из нас. Да только не твой этот час, и не та доля, что уготована. Погляди на себя, душа чистая, во все глаза разглядывай.

Вертит головой Эринка, то руки рассмотрит прозрачные, то на ноги взглянет, то назад вывернется. Потом на живот свой взгляд-то и опустила, а там будто звездочка светится, сияет ярче солнышка.

— Что это, Дух озерный? — спрашивает.

— То жизнь новая, — отвечает ей тетка черноглазая. — Дитя твое жить продолжает.

— Дитя?! — ошалела Эринка, о таком она и не думала.

— Сынок это княжеский, всего две седмицы ему, вот и не знала, что уже не пустой ходишь. Только ты вот померла, а его оберег сохранить пытается, кровь знакомую чует. Тебе-то он — побрякушка пустая, а для сына, как для отца помощь сильная. Вот и служит оберег, в мертвом теле жизнь иную удерживает. Да только и оберегу тут долго не справиться, вот и выходит, что помирать князю младшему вслед за матерью вскорости.

Охнула Эринка, к груди руки прижала, а тело-то не чувствует. Не привыкла еще духом бесплотным быть, да только не до смерти ей уже собственной, о сыне своем растревожилась. Это ж получается, не одну жизнь погубили душегубы, а две целых. И коль сама Эринка отмучилась, то дитя ее теперь медленно в теле ее помирать будет? Обернулась к Духу озерному, да на колени упала, руки простерла:

— Помоги! Ты раз уж один мне жизнь возвращала, верни и теперь. Научи, как из реки выбраться, как сыночка спасти! Всё, что скажешь, сделаю! По гроб должна буду, только не допусти злодеяния, не дай младенцу в теле утопленном сгинуть!

А Дух и не спорит, кивает, соглашается.

— Помочь себе ты и сама сможешь, теперь тебе сила озерная дана в мере полной. Научу, как вернуться, но за то долг твой на сына ляжет.

Отшатнулась княгинюшка, ладонью рот прикрыла. Это как же? Дитя спасет, чтобы после на погибель отдать?! Рассмеялась тут тетка озерная, рукой на Эринку махнула:

— Мне не жизнь сына твоего надобна. Через тебя и он силу озера нашего получит, да смешается она с силой Эльгидов, вот и выйдет князь на земле еще небывалый. Как придет его времечко, долг-то Кругу Озерному и вернет с лихвой. А пока назад возвращайся, да только в град Эльгида не суйся, иначе прежнюю судьбу повторишь, да так, что уж не воротишься. Кого первого встретишь, с тем и оставайся, а жизнь сама всё по местам вернет, как быть должно. А коли моя понадобится, так и взывай к Кругу, наша ты, и по возрождении с нами останешься.

Обернулась Эринка, во все глаза глядит, да самой себе и не верится. Разошелся туман, очистилось озеро, лик свой явило. А вокруг него не деревья стоя, то души мертвые, с озером связанные, да для самой княгини местечко имеется. Тут пресветлой и вспомнилось:

— Так ведь и Унка…

— Каждый, кто к озеру придет да помощь примет, навек с ним свяжется. Придет время, и Уна здесь встанет. Так и я приходила, да в нужный час в Круг вошла. А теперь ступай, душа чистая, дитя свое от смерти верной спасай, а мы сестру свою поддержим, силушку дадим к возрождению.

Да и толкнул Дух Эринку. А как толкнул, так в воде и очутилась, тело свое на дне увидела с камнем привязанным. А вода вдруг сиянием мертвенным озарилось, то Круг сестре помощь шлет вдогонку, одну не оставляет. Втолкнули в душу в тело, пузырем, как панцирем закрыли. Открыла глаза княгинюшка, да сияние ей родным теперь кажется. Не холодном могильным от него повело, а заботой да домом родным. Своя, стало быть, на озере стала.

Руками дернула, веревки-то и опали. С шеи камень сорвала, да со дна прочь устремилась. А как до верху доплыла, сияние силы озерной и истаяло. Выползла на берег сердешная, да и закашлялась, воду из себя исторгая. Потом грудью полной вздохнула — живая! А на поясе оберег мужнин висит, угасает. Помощь его теперь не требуется. Поняла тут Эринушка, что оберег по иному теперь видит, будто не камень он в оправе, как раньше казался, а плетенье тканное, да только не нити его сплели, а волшба настоящая.

После на ноги встала до деревьев доковыляла, дорогу за ними приметила, да у дороги сил-то и лишилась. Упала ничком, потеряла сознание, и уж не видала, как телега рядом встала, да жрица на землю слезла, сверху нагнулась, бродяжку рассматривая.

— Живая? — спросила Аридина прислужница, да сама себе и ответила: — Живая.

Очнулась Эринка, а уж в скит привезли. Наказ духа вспомнила, стало быть, так тому и быть, со жрицей жить станет. Только вот Арну бы весточку передать… Но это на потом оставила, всё одно нет еще в городе князя пресветлого, а какой есть, тот Духом Черный обласканный, на злодейства гораздый.

А когда всё ж решилась жрицу попросить о помощи, да та согласием ответила, оказалось, что нет уж мужа любимого. Ушел, вестей о себе не оставил. За смерть жены своей от рода отказался, да и истаял, как туман озерный. Нет следов Арнарда, и слухов нет, вот и вышло, что Эринка без мужа осталась, о сыне ему сказать не успела. Жив или нет, о том не ведала.

— Отведу тебя к сестрице старшей, — говорит ей жрица сердобольная, — она тебе поможет.

Та жрицей стать и предложила. А коль таков Аридин промысел, то и Эрин перечить не стала. Клялась богине в верности, пора и долг отдать. Не зря ведь всё так повернулось, что ни кто-нибудь, а дочь Заступнице ей первой встретилась. От всех схоронила, выходила, тайной открытой не воспользовалась. Да и знала, видать Заступница, что помогут Эринке Духи выбраться, да силу свою подарят, вот мешаться душегубам и не стала. И сестрицы в объятья приняли, науке своей обучать начали.4f7b7c

А когда сынок родился, нарекла его Арнардом, об отце родном в память, оберег ему повесила, чтоб хранил князя младшего. Да только нашелся еще защитничек. Как огласил криком первым белый свет Эльгид новорожденный, так дух у колыбели и появился. Глядит на него Эринка, за грудь хватается. И вроде дух незнакомый, да ликом на мужа пропавшего похож. Тут и поняла она, кого кровь родная притянула.

— Стигнард ты.

Дух ей и поклонился. Стало быть, дядя родной пришел смотреть за племянником. С тех пор так за плечом и ходит, от бед охраняет. То с дерева малец свалится, да Стигнард удержит, а то пса злобного отгонит. А как-то в лесу Арн заблудился, так, шельмец, еще и выспаться сладко сумел под дядькиным надзором. Да и оберег болезни сына исцеляет, немочи отводит. Растет Арнард младший парнем крепким, да вертлявый больно, на выдумки спорый. Только хоть и грозна мать, а сердце-то всё одно умиляется. Кровинушка…

— Забава закончилась, люди добрые, — махнула Эрин рукой и прочь направилась.

Народ ей в спину поклонился да и расходится начал. Посмеялись и будет, потехи-то час короткий, дела уж всех заждались. Да и с сестрицей спорить нечего, к кому, как ней за советом идут да за помощью? Сильна жрица старшая, такой еще не было. Вот и уважают люди добрые силушку волшебную, Эрин богами подаренную. И без сыскаря, что хочешь отыщет, и с помершей родней поговорить помочь может, да и о живых скажет, где запропали, да чем заняты. И советом поможет, и на защиту, коль будет надобность, встанет.

А уж остальные сестрицы ее слушаются, в рот заглядывают. Много жриц старших по храмам сидят, а такой ни у кого нет. Привезла Эрин жрица, в ските проживавшая, старшей поручила, да и случилась меж ними дружба. Пришлась старой жрице Эрин по сердцу, вот и пестовала ее, вот и поучала, над другими возвысила. И сынок чужачки ко двору пришелся, с измальства выдумками всё село забавляет. Вот и прижились мать с сыночком в селе Зареченском.

Хоть до речки и два дня шагать, а всё ж за речкой стоит, потому так и прозвали. Никому от того хуже не становится. А и тихо живут в селе Зареченском, да всем довольные. Есть городок по соседству, да он маленький, на стольный совсем не похож. И спокойней там, и князьями не пахнет. Один только градосмотрящий и имеется. А ему до Заречного дела нет, хоть пусть под землей скроется, лишь бы оброк исправно привозили, да чтоб перед высокородными не позорили, коли такие заедут. Да только высокородным-то не то, что в Заречном, а и в городке делать нечего. Не город — одно название. Храм один и тот промеж селом и городом стоит. Да еще скит Бавлина имеется, но тот уже за городом. Остальных богов капища еще далее раскиданы, вот и выходит, что к Заступнице на поклон-то ближе всех идти будет.

Вот и стоит себе Заречное от дорог больших в удаление. Не проедут по сельским улицам ни люди князевы, ни владыки посланники, ни знать разнаряженная. За всё время один мужик лишь только проехал, что был у князей в псах верных, да по дороге в храм завернул, Ариде решил за душу потерянную помолиться. А как увидал, кто посередь жриц обитается, так тут и остался. С тех пор при храме служит помощником. Хоть и не нужны жрицам охранники, а этого гнать не стали, с собой жить оставили. И слугу княжеского в Зареченском приняли, за своего посчитали. Коли сестрам он по нраву пришелся, то и сельским-то чего нос воротить? Вот и живет тут мужик, старшую жрицу госпожой величает да сына ее пестует, наукам разным обучает. А Эрин-то и не против, знает дядьке поддакивает да сына на послушание наставляет. Вроде и люди чужие, а людям семьей порой кажутся.

А мужик-то тот не простой, перваком был при князе наследном, Арнарде пресветлом. Про то и не знает народ, одна только жрица Эрин и ведает, да никому не сказывает. А дело-то так повернулось. Отслужил свое Эдьгидам Михай, да домой и попросился. Нечего ему делать стало без Арнарда, не по сердцу во дворце оставаться. Был сын названный, хоть и господином считался, а как ушел князь пресветлый, от рода отрекся, так и осиротел первак.

Отпустили его, остаться не уговаривали, и поехал Михай прочь из стольного города, да по дороге в земли родные свернул он к реке злополучной, о ней ему охранник Эринки рассказывал. Проехал мост разрушенный, на целый поднялся, да и спешился. Стоял на мосту долго первак бывший, в воду вглядывался. Всё боялся он, что князь молодой вослед за женой на дно речное отправился. Смотрел-смотрел, а так и не приметил. Вот и поехал по дороге узкой, куда она выведет. Так до скита одинокого и добрался.

А в скиту жрице обо всем рассказал, покаялся. И про князя своего пропавшего и жену его пресветлую, что старший князь убить приказывал. Горько перваку, душа пустая. Был он при воспитаннике, да вот один совсем остался. Хоть волком вой, а хоть и сам в реку кидайся. Говорит, а у самого слезы чистые, сердцем пролитые, из глаз катятся. Была жизнь вроде длинная да в одночасье и закончилась.

Послушала его жрица, пригляделась да зла и кривды не увидала, вот и решила довериться, пожалеть мужика одинокого. Взяла, да и рассказала Михаю про гостью свою — утопленницу. И про то, что не пустая уже была, с дитятей во чреве, тоже сказать не забыла. А потом и подсказала, где сыскать ее. Первак-то слушает, ушам своим не верит. Вот и засветило снова солнышко, вот надежда ростком новым и проклюнулась.

Поклонился до земли жрице Михай, на коня сел да к Заречному и направился. В храм вошел, за Арнарда помолиться да про Эринку справится. Глядит, а идет она сама к нему, живот уж приметным стал. Да только одежды на ней жреческие, зеленые, а на груди глаз Аридин на шнурке кожаном висит. Так и упал пред ней на колени Михай, чреву пресветлому поклонился, да княгине почести воздал.

Не прогнала его Эрин, а старшая жрица тогдашняя и вовсе жить при храме оставила. А куда идти горемычному, коли свет его жизни теперь здесь обнаружился? Вот и зажили миром да семейкой дружной: Эрин, Михай, да Арн младший с духом своим защитником — покойным князем Стигнардом. Одного князюшки любимого, Арнарда старшего, только и не хватает. А запропастился где, то одни боги ведают. Да отрекся от с горя Арнард, вот и не дают с обиды подсказку, а может и не с обиды, а и на то свой промысел имеется.

А как встретились Эрин с Михаем, так друг дружке все и нарассказывали. Эрин про княжьи домогательства, да про ревность нянькину, что в реку ее привела. Только о спасении отмалчивается, мол, боги так решили. А первак бывший про то, как с нечистью бились, да про ведьмино проклятие, как всё окончено было.

— Как сожгли деревню поганую, так и приехали мы в град стольный, — говорит Михай, пред собой взгляд устремив, — колдовку черную с собой привезли, чтоб суду княжьему отдать, а после и гневу народному. Да только не до нас уж во дворце стало. Арнард-то уж от рода отречься успел да и исчез бесследно, будто в воду канул. Только меч свой и забрал, и ничего более. Только до деревушки, где коня сменил, когда к тебе на спасение добирался, путь узнать и удалось. Коня забрал своего верного, да и подался, видать, куда глаза глядят. Потерял я князюшку да и воротился назад, хотел со службы проситься. Да не отпустил меня Олард, просил до Арникиной свадьбы задержаться, за ратью приглядеть. О клятве старой напомнил, вот и остался до во дворце до срока. Сам-то Олард слег после Арнарда проклятия, да и вставать стал мало. Вот и забеспокоился, мужа дочери искать начал, чтоб было на кого княжество оставить. А сам-то всё бранился, мол, подвел сын младший, не оценил отцовой заботы, что от крови нечистой избавил, место для союза честного освободил. И не понять ему, что то не людского ума дело, коли сами боги одобрили. Жену свою вовсе знать перестал, да и она от всех отгородилась, а после того, как дочь замуж выдали, сама в скит к жрице век доживать ушла. А как свадьбу по быстрому сыграли, так Олард от дел совсем отстранился, в покоях с девкой-прислужницей заперся. Да недолго блудил греховодник, сердце-то больное было, вот и помер на девке, да к Черному Духу, видать, и отправился. Так и стала Арника с мужем своим на землях Эльгидов править. Снова уйти я попросился, держать уж не стали. А там до скита, где ты хоронилась, добрался. Жрица-то мне путь и указала. Вот сыскать бы еще Арнарда, жизнь бы и вовсе наладилась. Э-эх… — Помолчал немного, да потом и одобрил: — Хорошо ты придумала, что сама не объявилась да о сыне своем не сказала. Теперь уж сидит на землях Эльгидов князь другого рода, ему наследничек-то Арнарда, как кость в глотке встанет. Олард сгубил бы от спеси, а новый князь из опасения. Вот и таись дальше, княгинюшка, а я твой секрет хранить буду, да одну уж не оставлю. Родится Эльгид последний, я ему нужную науку и преподам, а там, как боги решат, так и жить станет. Может стол свой назад отнимет, а может и махнет рукой на захватчиков. Не прогонишь ли?

Махнула рукой жрица младшая Эрин:

— Боги с тобой, Михай, куда ж я гнать тебя буду? Ты сыну об отце большего моего рассказать сможешь. Да и Арнард с тобой человек хорошим вырос, вот и сына нашего таким же растить поможешь.

Обнялись они сердечно, да снова рядом сели, разговор продолжили.

— А своим-то передавала весточку о чудесном спасении?

— Хотела утешить отца с матушкой, да нет на то решимости, — ответила Эрин. — Что ежели правду кому выдадут, да так и пойдет известие. А в город-то все ездят, глядишь, и до дворца молва докатится. Мне сыночка под удар ставить боязно. Не одна я у них, еще две дочери есть, да внуков полня корзиночка, есть кем утешиться. А у меня одно богатство, что злата любого дороже будет, берегла его и беречь дальше буду. Ежели для сына спокойствия о родне и вовсе позабыть придется, так и позабуду, не задумаюсь.

— И то верно, княгинюшка, — ответил Михай. — Вместе беречь его станем. Родишь, и вырастим. Был мне его отец за сына родного, стало быть, теперь внука дожидаться стану. А коли ты жена сына названного, то и мне, выходит, доченька. Вот вроде и всё, что сказать хотел. Да еще чутка осталось. Душегубы твои изничтожены, как один до последнего, как напоследок Арнард приказать успел, про то мне охранник твой докладывал. Отомстил верный пес за издевки их пакостные. Хоть и ушел князюшка, да мужик слово-то свое сдержал, как поклялся пресветлому, так и сделал. А главный-то душегуб, что за честь рода своего боролся, и вовсе, как позорник последний, на бабе при жене живой помер.

С тех пор уж годков десять прошло с половиною, прижились княгиня с отцом своим названным, да сынишкой любимым. Одна печаль сердце гложет — не слыхать об Арнарде, даже око Ариды закрытым осталось, не дало краткого свидания. Видать, не пришло еще времечко…