Глава 16

— Эй! Куда напираешь?! Плетьми-то попотчую!

— Я сам тебя попотчую, мало не покажется!

— А ну, разойдись, чего глотки дерете?

Орут мужики, в воротах застрявши, никому проезду нет. Перевернусь телега аккурат на въезде, всем дорогу перекрыла, вот людишки и ругаются, всем в город надо. Стражи на чем свет бранятся, хозяина нерадивого пинками охаживают, да только что бедолаге одному-то сделать? А помощники меж собой грызутся, кто виновней дознаться пытаются. А тут еще и парень какой-то промеж телег столпившихся пробирается, взглядом злым народ, как огнем прожигает.

— Ты куда это тащишься?

— Держи охальника, ишь, чего удумал, наперед других в город попасть хочет!

Бросил коня парень, по телегам полез, вот мужики и заходятся, им-то добро бросать не с руки. За плащ ухватили охальника, а он с плеч-то слетел, а на рубахе кольчужной лев глазами сияет, пасть в рыке грозном раскрыл. Так и охнул мужик, плащ стащивший:

— Князев дружинник!

— Ну что, что дружинник, чем особенный?

Хотели с телеги стащить, на которой парня остановили, а он меч-то и вытянул. Сверкнул глазами на мече лев заколдованный, народец-то и отпрянул, чего с дураком связываться? А парень, слова не сказав, снова к воротам двинулся. Уж на землю соскочил, мимо последних телег протиснулся да тут стражник к нему обернулся:

— Куда прешь? Не видишь, ход закрыт? Пока дурень товар свой не соберет, никто в ворота не двинется.

Сверкнул тут парень глазами, ответить собрался, да бежит уж страж второй, на первого глядит с яростью. А сам до земли и склонился:

— Здравствуй, князь пресветлый.

Тут уж и народ ахнул, сам князь наследный мимо прошел, а людишки ему почтения не оказали, да так, кто мог, лбами в землю и бухнулись. Только князю пресветлому на людей-то плевать, дела у него посерьезней будут. Вот и велит он коня ему другого подать. Бегут стражники повеление исполнить, ведут коня белогривого. Да только и на коня взглянул князюшка с равнодушием, в седло вскочил да прочь умчался, только пыль от копыт по воздуху стелется.

Скачет Арнард, коня понукает, от беспокойства душа заходится. Думал, утром еще приедет, а вот уж и полдень миновал, а он только в ворота въехал. Коня своего загнал, другого в селение придорожном брать пришлось. Теперь еще и стражников обобрал, да только нет сил терпеть больше. Скорей до дома нянькиного добраться надобно, на жену поглядеть, успокоиться. Вот и скачет он по улицам, народ во все стороны сыплется, чтоб копытами не затоптали.

Вот и дом нянюшкин. Поводья натянул князь пресветлый, конь горячий на дыбы и встал. Соскочил на землю Арнард да к двери бросился, распахнул, дозволения не спросил, да с порога и крикнул:

— Где ты, Эринушка? Приехал я, душа моя. Встречай мужа любимого!

Да только не спешит никто мужа встречать, тишина стоит в доме нянькином, только тихий вой князю слышится. За грудь схватился пресветлый, мысли страшные подальше гонит, а сам на вой идет, всем богам разом молится.

— Где жена моя законная?

Глядит он на няньку пьяную да на охранника, что к княгине был приставлен. Сидят они, пьют без просыпу. Милолика слезами умывается, волком голодным подвывает, а охранник молчит, слова не проронит. А как князя-то увидал, так на колени и бухнулся:

— Казни меня князь смертью лютою. Не сберег я княгинюшку, сам палачом ей стал. Нет мне прощения, казни, пресветлый князь.

Голову-то и склонил, под меч подставляя. Потемнело в глазах у Арнарда, света белого не видит, одно только «нет Эринушки» ему и слышится. Так ведь разве может быть такое?! Была и вдруг не стало? Не может увять цветок, едва распустившийся, так и краса ненаглядная погибнуть не может. Как же сердцу в груди биться, коли на стук его никто не откликнется?

— Это я виноватая, — воет нянька. — Дура старая, почто рот разявила?

— Увел бы силой, так и живой бы осталась, — стонет охранник.

Тряхнул головой Арнард, к лавке прошел да сел, ни на кого не глядя.

— Всё рассказывайте, — приказал, а сам на двери смотрит. Так и кажется, что впорхнет сейчас голубка нежная, на шею броситься да глупым россказням в лицо рассмеется.

Да только не всем грезам сбыться водится. Не спешит никто на встречу желанную, никто не утешит, не разведет руками беду неминучую. Только нянька с охранником каются, о грехах своих докладывают. И о том, как князь старший хвостом ходил, руки к чужой жене протягивал, и как свою дружбу навязывал да злато обещал. Слушает их Арнард, хмурится, в кулаке стакан пустой сжимает, да не спешит перебить.

— Не сдержалась я, дитятко, брякнула о том, что Эринка женой тебе приходится. Тут князь-то наш лицом каменный сделался…

— Меня отозвал да велел себе служить, — продолжает охранник. — А чтоб рвением отличился, семью мою ценой назначил, извести под корень обещал. Повелел он убить княгинюшку да тело во дворец к нему доставить. Только убивать ее я не стал. Ждали пресветлую соглядатаи верные, им отдал, чтобы спрятали, а сам во дворец пошел, доклад сделать, что отбили Эринушку, прочь увезли. Шел я медленно, время уйти давал, а как к князю явился, так он погоню и отрядил. С ними я напросился, думал, со следа собью. Да только чужак я им, меня не послушали, следы по земле искать начали. А тут еще нищий сидит, всю правду о беглецах и выболтал. Вот и бросились вдогонку, будто псы рьяные. У реки нагнали. Соглядатаи мечи вытащили, защитить госпожу собрались, да только охотников-то больше было, вот и не вышло спасения. На дно речное с камнем на шее отправили. Казни, пресветлый князь, сказать мне более нечего.

И снова голову под меч подставил. Да не до того сейчас Арнарду. Никак ему не верится, что нет его Эринушки. Ведь седмица всего и прошла, как оставил ее поутру да к отцу во дворец отправился. Седмица! А будто век целый миновать успел…

— И не попрощались даже, — шепчет князь пресветлый.

Глядит взглядом невидящим, словно слепец калечный. Глядеть глядит, а никого вокруг не видит. Треснул вдруг стакан глиняный, что в руке сжимал, осколками осыпался, тут Арнард и вскинулся. На ноги поднялся да велел охраннику:

— Вези туда, где жена моя лежать осталась.

— Дитятко… — нянька руки к пресветлому протянула, утешить его собралась, да отпрянул Арнард, брезгливо скривился.

— Живи, как совесть позволит. А у меня у меня нет теперь нянюшки, от предательства померла, змея ядовитая, ядом своим захлебнулась.

— Я же честно покаялась!

— Да жены моей тем не вернула.

— Прости ты меня, сынок мой названный!

Не ответил князь, прочь из дома вышел, да двери его навсегда за спиною закрыл. Не вернется уж назад, не заманите, не простит предательства гадкого. Была Милолика, да исчезла, как туман утренний. Воет за спиной его баба чужая, князя пресветлого по имени кличет, да не слышит он, оглох будто. На коня сел, голову поднял, на окошко Эринкино глянул, да стон горький с уст и сорвался:

— Не сберег я тебя, голубушка, клятвы данной не сдержал…

После уж коня твердой рукой направил да за охранником вслед поехал, а у самого в душе надежда теплится, что жива Эринушка, не погибла, выжила. Вот приедет сейчас, где жену в реку скинули, а на берегу человек найдется, и скажет он: «Вытащили утопленницу, к жизни вернуть сумели». А там и отведет к супружнице. Тогда уж не отпустит ее от себя боле муж пресветлый, пуще ока своего беречь станет, была б жива только, а большего и ненадобно.

Едет впереди охранник, путь указывает, на следы ночные на дороге смотрит. Будто книга пред ним открытая, не уйти беглецам было. И зачем только тут поехали? Вот и князь пресветлый о том же раздумывает. Ведь не то было велено. Сказал Михай отвести Эринку к дружку своему старинному, перваку по гроб жизни должному. Спрятал бы жену Арнарда, долг бы свой сполна оплатил. А о том приятеле только князь молодой и ведал, старший-то о нем не слыхивал, век бы невестки не сыскал. И дорога такая, что следов найти сложно, а тут что же? Словно дружина проехала, каждую подкову видать.

А как до моста порушенного доехали, понял Арнард, что на ту сторону беглецы уйти хотели, там и спрятаться, да Дух Черный замысел разгадал, надежды порушил. Вот и шли они дальше, иной дороги не имея. Позади погоня, слева лес ночной, справа река шумит, брода для бедняг не приготовила. Думает Арнард, а будто сам тут ночью побывал, во след жене подглядывал.

— Испугалась, голубушка…

Как помыслит о страхе, что жена его чуяла, так сердце от боли и заходится. Одна посередь леса ночного, да всего два охранника, третий с палачами позади скакал…

— Где еще были стражи, мной приставленные? — спрашивает князь пресветлый. — Отчего лишь двое с Эрин отправились.

— Тайно уехать хотели. На утро с ними еще сговорились, — отвечает охранник. — Да нянька похмельем измучилась, княгиню от себя не отпускала, вот и просидела подле нее, душа чистая, до вечера. А как в храм пойти собралась, да я порадовался, что увезем пресветлую от страсти княжеской, так сам отец твой и вернулся. Будто боги на нас ополчились, в каждое колесо по палке вставили. И меня княгиня не слушала, на нянькин зов бегала, и я выжидать осмелился, и князь не ко времени заявился, и Милолика от бабьей ревности глупой тайну выдала, а после по дурной дороге повезли охранники. А тут уж деваться и некуда. Один к одному камешки сложилися, да путь к беде и выстлали. Будто сглазил кто, будто проклял.

— Может, и прокляли, — сам себе говорит пресветлый, о колдуне да ведьме черных думая. — Далече ль еще?

— Скоро уж, господин пресветлый.

А как мост-то второй переехали, так и спешился провожатый, на воду указал, а сам глаз на Арнарда поднять не смеет. Огляделся князь, нахмурился.

— Что ж тут, табун лошадей носился? Отчего так трава утоптана?

— Княгиню конями гоняли, забавлялись, супостаты поганые.

Побелел Арнард, за грудь схватился, да стон тяжкий удержать сумел. Что ж с тобой было, Эринушка? Словно тварь лесную на охоте гнали, после забавой сделали, насмехались, проклятые…

— Бесчестили? — спросил князь пресветлый, а у самого голос глухим вдруг стал.

— Нет, господин, отговорил от этого злодеяния, тут уж послушались. Нетронутой в реку скинули.

Не сдержался тут князь. За голову схватился, с мукой застонал тягостной:

— За что же так с женою моей? Кому зла сделать успела? Кого обидела? Отец за любовь порол, едва выжила. Кузнец бесчестил, при народе позорил, жениться силком собирался, душу девичью не жалел. А теперь уж и вовсе сгубили жизни невинную… За что, я вас спрашиваю!

И руки к небу воздел, богов призывая.

— Где ж ты была, Заступница? Почто злодейство лютое допустить изволила? Где же правда ваша, боги великие?! Или мало я вам поклонялся, мало даров подносил? Или просьбами мучил? Об одном молил — защитите голубку мою нежную, так почто вы нас бросили?! Чем прогневить мы вас удосужились? То деревню враг черный пожирает, а вы дозволяете, а то жену мою чистую в реку отправили, а вы глаза закрыли. Так есть ли вы, боги великие? Или нет вас совсем, а всё это лишь сказки жрецов говорливых?

— Опомнись, князь! — воскликнул охранник, да пресветлый его за грудки схватил, да навис сверху. — Хочешь прощенье мое заслужить? Найди убийц Эринушки. Всех, кто ночью тут побывал, найди и накажи за забавы их поганые, за верность отцу в душегубстве. Жизни их мне надобны. Исполнишь, тебе жизнь сохраню.

— Виновен я, князь пресветлый. Сам решай, что со мной делать надобно, а душегубов я повырежу. Каждого сыщу, в том мне верить сможешь.

Оттолкнул его Арнард, клятву принявши, а сам к реке пошел. Сапоги стянул, одежу скинул да в воду и вошел.

— Что задумал ты, господин высокородный?

Хотел уж охранник к князю броситься, да нырнул он, под водой скрылся. А как вынырнул, вновь вдохнул воздуха и снова на дно ушел. Понял охранник, что пресветлый задумал, тоже одежду скинул и в реку бросился. Ищут княгинюшку, тело ее мертвое, чтоб со дна достать да похоронить по обычаям. А сколько не ныряли, так и не нашли, только муть со дна подняли да рыб распугали.

— Может течением утянуло? — думает вслух охранник: — А может, трава речная на дне скрыла, иль под корягу какую тело занесло.

— Так, может, выбралась? — спросил князь с надеждой тайной.

— Нет, пресветлый князь, не выбралась, — поник головой охранник.

— Откуда знать тебе, мог и не видеть!

— Так ведь камень на шею привязан был, руки за спиной стянули, да и я, чтоб не мучилась, муку смертную не приняла, сознания лишил княгинюшку. Так на дно и пошла. И не сразу мы уехали. Стоять они решили, пока круги на воде не унялись, а там и еще для верности. Нет, господин, тут не выживешь.

— Так ведь нет ее! — вскричал Арнард, верить не желая. — Где тело жены моей? Коли камень был, куда утащить течение сумело?

— Не увидали мы его, пресветлый князь, там должна быть. Не выжить ей было. Душегубы с опытом.

— Стало быть, еще искать будем.

— Воля твоя, господин, да только не рыбы мы, всего в мути этой углядеть не сумеем.

Снова нырять начали, да веры у князя в смерть жены всё меньше становится. Так бы и вовсе разуверился, да мужичонка хлипкий на берегу появился. Поглядел он на ныряльщиков, да и кричит им:

— Коли утопленников ищите, так там девка одна только, а мужиков-то раненых в деревню я отвез!

Вылез на берег Арнард да на мужичонку и накинулся:

— Откуда про девку знаешь?

— Так ведь рыбачил я давеча. Ночью клев-то хороший, вот и решил до утра задержаться. А тут всадники. Мужиков порубали, а девку конями пугать принялись. А как силушка у нее закончилась, да на траву повалилась, так к реке и потащили. За деревом я притаился, оттуда смотрел. А как душегубы-то уехали, так я к мужикам стонущим и кинулся. Знахарь наш их выхаживает. Так поедете ли к ним? Я дорогу-то укажу.

Да только мужики князю ненадобны. Подтвердились слова охранника, и вправду жену в реку сбросили. Как сказал, так и было.

— Быть может, утопленница выбраться сумела?

— Не выбралась, — мотает головой рыбак сердобольный. — Сам глядел, думал, выплывет, а не выплыла.

— Тогда куда тело ее деться могло?

— Так ведь река тайны хранить умеет.

Отвернулся князь и к коню своему направился. Идет, будто пьяный качается, света белого не видит. Извели Эринушку, погубили душу светлую, а за что, люди добрые? За любовь ее верную, за счастье взаимное, за ласку горячую, что мужу подарить сумела? Сгубили несчастную, надежды не оставили. Не слыхать уж больше князюшке голоса нежного, не видать очей цвета неба летнего, не прижать к сердцу жену любимую. Не подарит она ему дитя желанное, не утешит словом ласковым, не встретит с мужем старость почетную. Один он остался, совсем один…

Подошел к князю охранник, за одежду взялся да на пресветлого глянул. А как глянул, так и обомлел. Только вот глаза надеждой его светились, только живой был, а сейчас, будто мертвый стоит. Будто сам он лежит на дне реке холодной, как нырнул, так и не вынырнул больше, с женой своей в объятьях сплелся. Ох, и страшен взгляд глаз пустых да потухших.

— Князь пресветлый, — охранник позвал с содроганием.

Повернулся Арнард, глядит на стража, а будто сквозь смотрит. От озноба стылого охранник поежился, да руку к груди прижал, где сердце билось.

— Обратно вернемся, — а голос пресветлого шелестом над рекой прокатился.

Оделся Арнард, на коня забрался да с места и тронулся. Шагает конь неспешно, на мост зашел, а князюшка на воду глядит, глаз не сводит. Вот теперь какое оно, счастье его ненаглядное. На дне заснуло сном вечным, камнем придавленное. Вздохнул князюшка, да стоном вздох вышел, тьмой непроглядной нутро затянул, от живого огня одни угли оставил. Не пылает больше сердце Арнарда, не поет душа бесшабашная. Застыли уста, скорбью сомкнутые. Не бывать теперь уж ему веселу, не петь песен застольных, в драках кулачных не тешится. Умер князь пресветлый, вместе с женой своей умер, в реке утонул.

Как до дворца ехал и не вспомнил даже. Пусто в голове у Арнарда, на душе тьма тьмущая, а перед глазами улыбка голубушки:

— Вот и свиделись, любимый мой.

— Теперь уж не свидимся, — шепчет Арн видению.

А еще вспоминается князю пресветлому клятва Эринкина, что дала после ласки сладостной, на зорьке дня нового:

— Чтоб не случилось, ненаглядный мой, один ты мне по сердцу, одного тебя век любить стану.

— Вот и я другой уж не полюблю, Эринушка, — отвечает Арнард видению. — Было одно сердце у меня, оно с тобою осталось, а больше боги сердец не отмерили. Нечем любить мне отныне, голубушка.

— Пойду я, господин пресветлый.

Обернулся Арнард, на охранника смотрит да не узнает никак. А как опомнился, так и велел на дорогу:

— О долге помни.

— Сегодня же первую толику отдам, пресветлый. — Поклонился охранник да прочь поскакал, к другому душегубству готовиться.

А Арнард вновь к дворцу направился. Мимо стражей в молчанье проехал, у крыльца высокого спешился, да и вошел в двери тяжелые. Идет, по сторонам не смотрит, на поклоны не отвечает, только рукоять меча в кулаке сильно сжал. Душит князя горе горькое, для гнева места не оставило, вот и шагает он по дворцу, себя не помнит. И будто спит наяву, так пресветлому кажется. А коли сон то дурной, так ведь и проснуться тогда можно, да только никак не просыпается.

Так и идет по дворцу богатому, шаг за шагом делает. Знать придворная поклоны отвешивает, да Арнард сквозь них глядит, будто и не люди вокруг, а тени бесплотные. А как в глаза его заглянет кто, так в сторону и шарахается. Ой, и очи жуткие. Нет в них ни помысла, ни жизни, что светом наполнена. Так и шел бы дальше, да открылась дверь высокая, и голос сестрицы в спину позвал:

— Вернулся уж, братец единственный?

Обернулся князь, на Арнику взглядом пустым посмотрел да к ней и направился. Сестрица-то и охнула. В покои свои зашла, брата следом утянула. Обнять хотела, да Арн руки выставил, на сестру взглянул пытливо.

— Знала ль? — спросил только, она головой и поникла.

— Закрыл меня во дворце батюшка, велел к няньке не шастать, а сам гулять повадился. Куда ходил, догадки одни, сам мне не сказывал. А только вчера ко мне заявился, да сильно буйствовал. Говорил, что я потворщица, что позор рода нашего покрыла, обману способствовала. Ночь не спала, у деверей подслушивала. А как услыхала, что к батюшке человек пришел, так под дверь к нему и юркнула. Оттуда всё слышала. А как прознала, так сердце и обмерло. Сама бы к няньке отправилась, чтоб правды дознаться, да выпускать меня отцом не велено, вот и сижу сама, как узница. Девку свою отправила, она к Милолике-то и сбегала, весть страшную принесла. А как узнала я правду страшную, так гонца своего в деревню невесткину и отправила. Пусть и отец ее с матушкой знают, на то право их законное.

Слушает сестру князь пресветлый, головой кивает, да спросил только:

— Оберег мой переда ли Эринушке?

— В тот же день отдала, — кивает Арника.

Усмехнулся князь невесело, на стул тяжело опустился, да взялся за голову:

— Не спас Эринушку оберег княжеский. А любовь княжеская и вовсе сгубила… — и глаза на сестрицу поднял, а в глазах слезы стоят, что выплакать не успел: — Как жить-то теперь, сестрица?

Обняла княжна брата любимого.

— Всё еще сладится, быть тебе счастливу. И жена еще будет любимая, и деток дом полный. Ты только срок дай.

Вскинул взгляд на сестру Арнард, понять ее пытается. Чем утешила? Чем успокоить решила? Жена другая? Деток дом полный? Да какие ж детки, когда сгинула мать их, родить не успев?

— Ночь-то день сменяет, — продолжает утешать Арника, — вот и к тебе рассвет придет. Не вышла любовь первая, вторая получится…

Так и оттолкнул сестру князь пресветлый, в гневе со стула вскочил, слушать княжну не желает.

— О чем ты толкуешь, сестрица? Чем утешить решила? Еще не остыло тело Эринушки, а ты мне уж другую сватаешь? Детей обещаешь, да счастья корзину полную? Где сердце твое, сестра любимая, куда совесть дела?

— Так ведь утешить тебя пытаюсь…

— Не нужно мне твоего утешения!

Хотел уж прочь уйти, да Арника сзади вцепилась, остановила да и обежала вокруг, чтоб в глаза заглянуть.

— Ты чего удумал, князь пресветлый? Куда направился? Почто меч верный сжал? Или задумал ты дело черное? Кого за жену казнить намерился? Никак отцу родному смертью грозить станешь? Так не пущу я тебя, братец единственный, грех это, на отца-то оружие поднимать.

Хмурится Арнард, понять сестру пытается. Не хотел он сейчас и вовсе с кем-то встретится. Хотел в тиши да одиночестве остаться, с потерей своей свыкнуться, горе наружу выпустить. Зверем бы раненым в логове спрятался, да метался там, пока ярость его не утихнет. А там и решение бы принял, как быть ему дальше, какую расплату за смерть жены требовать, да не дала сестрица, остановила, об отце напомнила. Вот и вскипел гнев пресветлого, кровью горячей в голову ударил, да из пут своих уже и не выпустил.

Оттолкнул сестру Арнард, взглядом гневным опалил, да и выйти уж от нее собрался, да прилетел тут крик, будто волк под окном воет раненный:

— Что ж ты князь?! Что ты наделал, пресветлый?! Ты ж защитой ей быть обещал, а сам что же?!

Подошел к окну Арнард да наружу и выглянул. Стоит под дворцом сын кузнецов, словно от ветра качается, да и кричит, на окна глядючи:

— Эринку мою забрал, мужем ей быть собирался, да месяца не прошло, а нет уже моей Эринушки, что ж ты, князь?! Погубил душу светлую! За что, князь?! Она ведь тебя одного любила, тайком на встречи бегала, молвы не боялась. А ты что же? И мне счастья не дал, и себе не отмерил! Где же ты, князь?! Покажись, соперник мой — погубитель! Князь!!!

Кричит Тилис, от горя надрывается, страха не помнит. Да бегут уж к нему стражи дворцовые, скрутить хотят. Как увидал их Арнард, так окно и распахнул:

— Не трогать!

А сам из покоев сестры прочь направился. Сбежал по лестнице белокаменной, да к кузнецу и вышел. Глядит на него, а у самого душа от боли заходится. Вот враг его, стоит, очами сверкает, рубаху на груди рвет:

— Что ж ты, князь наделал? Почто Эринушку сгубил? Ведь беречь обещался, мне Верет сказывал, а вот и нет уж моей ненаглядной. Недолго была счастлива, недолго в женах ходила. Моей бы стала, так и жила бы рядышком, солнцу улыбку дарила. А ты забрал на погибель…

Поник головой кузнец, всхлипнул горько, а после и вовсе на плиты каменные сел. А Арнард на него сверху смотрит, да сказать ему нечего. Прав Тилис, во всем прав. Жила б с ним Эринка, дожила бы до старости, а господское счастье коротким совсем оказалось. Вскинул лицо к небу князюшка, да и завыл отчаянно. Стонет Тилис, в волосы себе вцепился, сидит, качается. А рядом Арнард губы кусает, слезы не сдерживает. Были мужики соперниками, а теперь в горе едины стали. Теперь уж делить им нечего, несчастье обоим в полной мере досталось.

— Что творите вы, бесстыжие?

Старший князь из дворца вышел, очами грозными сверкает.

— Почто псами голодными воете? Мужика прочь прогнать, — велит Олард стражникам. — А ты во дворец ступай, нечего род наш при народе позорить.

Обернулся к отцу Арнард, слезы вмиг и просохли. Сузил очи серые, гневом наполнился, да Тиля собой и закрыл. Меч из ножен вытащил, да отцу в глаза посмотрел.

— Так позорить, князь пресветлый и нечего, — с усмешкой Оларду отвечает. — Нет у тебя ни рода, ни племени, спесь одна ядовитая. Первый ты и есть позорник пресветлый. Где честь твоя, Олард, рожденный в роду Эльгида? Пока сын твой по болтам плутал, пока с нежитью бился, да от колдунов черных землю родную чистил, едва жив остался, ты к жене его ходить повадился. Знаю я, что тебе от Эринки моей было надобно. Полюбовниц знатных тебе уж ненадобно, девку простую подавай. Иль пресытился телесами благородными, батюшка? За зазнобу мою голубку принял, поживиться на чужой любви хотел, да только зазноба женой оказалась, не по нраву пришлось князю гордому. Сгубил душу невинную, за честь бесчестный отомстил. Ты бы сам лучше реку скинулся, чтоб грехи свои смыть многократные. Не дано тебе любви истинной было, так ты чужую порушил. То тебя жрец волшбой венчал, а мой союз сами боги приняли, руны брачные на руках нарисовали. Я душой себе полюбить позволил, а ты вырвал ее, проклятый, да сапогами растоптал.

— Замолчи! — князь кричит. — Как смеешь ты, щенок, отцу речи поганые в лицо говорить?!

Возмутился князь, гневу сыновнему не поверил, да только не шутит Арн. Не осталось у него ни стыда, ни сострадания, боль одна жгучая, да тьма в груди, что душу собой заменила. Вот и рассмеялся он с издевкою:

— Так нет отца у меня! — так и выкрикнул. — Откуда родня у покойников? Не живой я, князь пресветлый, кто ж без души и сердца жить может? Только тело одно и осталось, а ему приказывать нечего.

А народ-то вокруг собирается, князей слушает, рты пораскрыли, во все глаза глядят. Выходит, и у пресветлых неладно бывает, выходит, и за стенами высокими живут несчастливо. Вот тебе и богов посланники. Тут и сестрица к брату с отцом пробилась, даже матушка из склепа своего нос высунула.

— Как не совестно, — укоряет страдалица, — вам о Стигнарде плакать надобно, а вы ор устроили, скорбеть мешаете.

— Вот и вторая покойница, — усмехнулся Арнард криво да на мать указал. — Погрязла в горе своем, матушка, о других позабыла. Очнись, мать, двух сыновей уж нет у тебя! Да тебе и дела нет до младшего, его жизнь за старшего легко бы выменяла. Так возрадуйся, пресветлая, утонул сынок твой, ночью сегодня на дне реки пропал. А впрочем, и тебя уж нет, со Стигнардом в болоте сгинула, а меня с женой в реку отец родной скинул, уморил без жалости. Остались князь-блудник первый, да дочь его двуличная, что Эринку мою душой приняла, а не успел след на земле остыть ее, уже за другую сватать готова, счастья обещает.

— Почто обижаешь, братец? Да почто на нас кричишь? Жену твою уже не вернуть, жить дальше надобно. Ты и сам поймешь, как горе остывать станет, сам слов своих устыдишься. Зло наш батюшка сделал, да у него своя на то правда имеется…

— Да на что мне правда такая?! Жил Арнард — весельчак и гуляка, да полюбить осмелился, против воли людской пошел с богов благословения. Да ведь князю боги-то не указ, он повыше них сидит, видать, коли решенье их оспорить осмелился. Да и боги ваши мне ненадобны. Что за благословение такое, коли дать его дали, а счастья сберечь не помогли?

— Опомнись, братец! Князь ты наследный…

— Нет у отца твоего боле наследников! Был последний, да ему сердце вынули. Только ты не бойся, княжна пресветлая, новых народит. Жену надоевшую в скит к жрице отправит, себе жену молодую возьмет, нарожает еще себе наследников. Уж это-то отец твой умеет. Услаждаться не с мечом по болотам бегать. А мне посередь гадюк делать нечего. Нет у меня боле сродников! Ни отца нет, ни матери, да и сестра вряд ли осталась. А коли рода нет, так и от дома свободен. И в богов ваших боле не верую!

Сказал, будто проклял всех. Меч в ножны вложил, да прочь зашагал. Смотрит вслед сыну князь, дышит тяжко. Да вдруг за грудь схватился и на землю сполз. Закатились очи княжеские, не выдержало сердце пресветлого слов сына младшего.

— Арн! — кричит Арника. — Обернись, братец. Плохо батюшке!

Обернулся Арнард да рукой и махнул:

— Князю князево, пусть его участь боги ваши решают.

Идет Арнард, от дворца удаляется, а с каждым шагом его в груди ком снежный разрастается. Победила огонь стужа лютая, куском льда сердце живое заковала. Был веселый князь молодой, да ушел мертвец бездушный…