Глава 15

Вот и еще миновал денечек, а мужа любимого всё нет и нет. Тоска да печаль одна. А без радости деньки и вовсе в года превращаются. Вот Эринке и кажется, что не седмица к концу подходит, а год цельный с концом встретился. Измучилась душенька, исстрадалось сердечко, истомилось друга милого звавши. И есться плохо, и спится коротко, сны тревожные одолевают. То снится Эринке, будто Арн, как брат его в болоте сгинул, то со стрелой в груди посередь поля широко лежит, вот и вскочит, вскрикнет со страха. А как чары сонные развеются, так в слезах и зайдется, от предчувствий страдаючи. А то стук вдруг послышится, вот и спешит к дверям, засов отомкнет, а там пустота одна да тишь ночная.

— Что вскочила, дитятко?

— Показалось, тетушка.

Глядит на жилицу свою Милолика, головой качает, печали Эринкины слушает да утешает. Обнимет заботливо, к сердцу прижмет, слова хорошие скажет. Слушает ее княгинюшка, головой кивает. Знаю, мол, тетенька, вернется Арн, всё ладно будет, да только ведь сердцу глупому замолчать не прикажешь, так ведь вскачь и просится. От дум невеселых и от надежд нечаянных.

Одно утешение только и есть, что в храм сходить, за мужа молить Заступницу. Чтоб от беды сберегла, да горя не допустила, и чтоб до дома дорожку белую выстлала. Пусть несет его конь быстроногий, с ветром споря, пусть к порогу вернет, а тут уж жена верная в объятья и примет. Обогреет гостя желанного, стол яствами уставит, в баньке жаркой отмоет, да к сердцу прижмется, лаской тело мужнино радуя. Отдохнет от трудов своих праведных, печалях да горестях позабудет, а о радости и счастье вспомнит, душой и оттает.

Еще радость была — с Арникой встретиться. Поглядишь на нее, а будто Арнарда повидала. Хоть и девка княжна, а с братом ликом, что капли водные схожи. Вот и полюбовалась бы на нее Эринка, да только не приходит Арника больше. То ли отец запрещает, то ли невестка ненадобна. А самой к золовке не сходишь, кто ж во дворец-то допустит? Вот и страдает княгинюшка, Милоликой одной утешаясь.

Да и все бы на этом Эринкины беды закончились, да только еще одна объявилась, откуда не ждали. И не сбежишь, не скроешься, сам князь гостем нянькиным стал. Арнике дорожку заказал, а сам-то и повадился. На другой день и объявился, как в первый-то наведался.

— Встречайте, хозяюшки.

А Милолика Эринку-то и спровадила.

— Сходи, — говорит, — на базар наведайся. Одна я гостя привечать стану, сама его попотчую.

Не стала спорить Эринка, ей оно и ненадобно. Корзинку взяла послушно, да и шасть за дверь поскорее, только пресветлому поклониться и успела. Следом за ней охранник увязался, а поодаль и соглядатаи тронулись. Как повелось у них, так и ходят по городу. Один сторожит, другие приглядывают, сами на помощь готовы броситься. Да только никто на княгиню не кинется, на жизнь пресветлую не покусится, вот и гуляют мирно, драк не затевают, на людей любуются, да и себя показывают.

А на Эринку-то глядеть залюбуешься. Плывет по улицам степенная, уж на что мужичка, а из себя величавая. Пообвыклась к городу-то, по сторонам глазеть перестала, рта в удивлении не раскроет, уж и вправду княгиня, только в платье простом. Коса на плечо перекинута, в ушах сережки — подарок мужнин, ярче солнца каменьями сияет. На перстах перстенек Арном дареный. Да и платье хоть и не из княжеских, а всё ж из ткани добротной пошито.

Мужики-то на нее оборачиваются, вслед поглядывают, да охранник ножичком поиграет, враз гляделки спрячут. А кто взгляд задержит дальше, того соглядатаи приласкать могут по-тихому, чтоб на жен чужих не пялился. А Эринка идет себе, ничего про это не ведает. Ей другие мужики без надобности, своего дожидается.

Привыкает к жизни городской княгинюшка, и с торговкой поспорить может, и охальника взглядом гневным ожечь. Да и пойдет себе дальше, за спиной-то охранник стоит, кто задирать станет, рот-то и заткнет. Вот и осмелела Эринка, смущаться меньше стала, глядит смелей да уверенней. Время придет и вовсе повелевать научится. Княгиней быть тоже наука нужна.

Вот так и нагулялись, полную корзину снеди набрали. На базар-то ее сама Эринка несла, а обратно страж ее верный, не дело это жене Арнарда рученьки надрывать. Тут уж и соглядатаи подтянулись близко. Заняты руки у охранника, так они на подхвате, оберегут, коль на то нужда появится.

— А и в храм схожу-ка я, — говорит стражу Эринка. Домой к няньке ей теперь совсем не хочется. Вот и ждет покуда князь не уйдет.

А после храма опять гулять решилась. На другую площадь вышли, а там еще базар, повеселей того, где побывать успела. Тут и шуты колесом ходят, и циркачи бродячие выступать затеяли. Вот и купила себе сластей княгинюшка, перед помостом встала да охраннику своему протягивает:

— Держи, друг верный, передохни маленько, полакомься.

Вдвоем стоят умиляются, от хохота за бока хватаются, уж больно потешные коленца пес с котом вытворяют. А потом Эрика и вовсе охнула, на мужика в шальварах глядючи. Стоит срамник по пояс голый, по себе факелом водит, а ничего ему не делается. Потом и вовсе огонь проглотил, княгиня глаза-то с испугу и закрыла, а мужик огонь обратно изрыгнул, стоит и ухмыляется. Вот уж диво дивное.

А как девка в платье лоскутном на канат забралась, тут уж все ахнули. Идет себе, не падает. То ногами махает, а то их так растянет, будто пополам порваться хочет.

— Ох, и отважная, — вздыхает Эринка. — А я б померла, сверху вниз-то глядючи.

— Так ведь девка-то ученая, — говорит ее охранник, глаза рукой от солнца прикрывает. — Абы кого на канат не пустят.

— И то верно, а то падали б на головы людские, будто яблоки спелые. Поубивались бы сами и других зашибли.

Хмыкнул охранник княгиню слушая, а после взгляд вниз опустил, да так в сердцах бранное слово и сказал. Увели лиходеи корзину полную. Всё, что купить успели, так к рукам и прибрали, пакостники. Тут и Эринка руками всплеснула — что ж это делается? Посередь дня обокрали! Уж запричитать собралась, да только соглядатаи тайные корзинку назад возвернули. Они-то не девку отважную смотрели, покражу сразу заприметили да лиходея поганого за руку поймали. А как вернули добро украденное, так опять тенью растворились, будто их и не было. Покачал головой охранник да больше корзину из рук не выпускал.

Глядит Эринка, притомился страж верный, с руки на руку поклажу перекидывает, да и устыдилась.

— Домой, — говорит, — идем.

А как к нянькиному дому подошли, смотрят, сам князь пресветлый из дверей выходит. Милолику за бок ущипнул, она рукой и замахала, по сторонам оглядываясь. Усмехнулся Олард да и обернулся, Эринку увидел. Поклонилась ему невестка, а как взгляд подняла, князь уж на коня стал усаживаться. А как в седло забрался, так и обернулся, снова долгим взглядом поглядел да поводья и тронул, ни с кем не прощаясь.

Милолика глаза от жилицы прячет, а видит Эринка блеск довольный, да румянец щеки теткины красит. Удивилась было княгиня, да вдруг и поняла, что за блеск в глазах Милоликиных. А от понимания сама и устыдилась да гневом наполнилась. Вот ведь охальник какой! Дома жена в горе своем сгорает, а он к княжеской няньке захаживает. А как Арника-то не появилась, так и тут Эринка понятием исполнилась. Видать, потому отец ей являться запретил, чтоб срама не угадала да матушке не донесла. Ох, ты ж лихо какое! И как про такое Арну-то сказать, чтоб сын с отцом не разругалися. Да и на Милолику довольную глядеть ей совестно. Промеж мужа с женой влезла.

А после подумала немножко, да и решила промолчать. За блуд на блудниках грех лежать будет, а она, Эринка промеж сродников склок разводить не станет, и к Милолике с поучениями не полезет. Кто она ей? Ни дочь, ни сестра — жилица временная. Под крышей совей приняла, приютила, правду от князя скрывать согласилась, воспитанникам своим помогая. Вот и выходит, что с добром к ней тетенька, а за добро злом платить ненадобно.

Решить-то решила, а Милолика сама о том разговор завела.

— Осуждаешь меня, Эринушка? Вижу, глазами недобро сверкаешь, думу дурную думаешь.

— Да что ты, тетенька? Мое ль то дело? Не дитя ты, сама знаешь, что делаешь.

— Одна я, дитятко, как перст одна. Нет у меня ни детей, ни мужа. Сыночек-то, что с грехом прижила, в младенчестве помер, молоко свое Арну с Арникой отдала, вскормила их, воспитала. А там и на отца их соблазнилась. Сама уж знаешь, каково это сладко бывает. А уж князь горяч, что огонь жжет, вот и сейчас не устояла. Он от скорби уставший, а я от постели холодной. Вот и согрели друг друга.

— Срамно мне о таком и слушать, тетенька, — вспыхнула Эринка да уши ладонями накрыла. — Не полезу я к тебе с поучением и судить за блуд не стану. И Арнарду слова не скажу, что отец его вытворяет. Только не говори ты мне слов постыдных, мне их слушать ненадобно.

— Так ведь знает Арн, что князь блудит с полюбовницами. Не первая я у него и не последняя. С женой-то давненько не ладится, только для порядку постелю только и делят. Не по любви женились, по выгоде, вот жизнь-то пыткой и обернулася. Не полюбилась княгиня Оларду, а он ей за норов горячий не по нраву пришелся. Но ты и впрямь про нас мужу не сказывай. Одно дело блудня чужая, другое — нянька, второй матерью ставшая.

— А про сына, что князь сказал?

— Нет вестей от Арнарда, сам пресветлый тревожится.

— Ох, лихо горькое…

— Не печалься, дитятко, как настанет срок, так сокол в гнездо и вернется.

Так тот день и закончили, а как день следующий солнце на небо выкатил, так уж о вчерашнем и не вспоминали, будто ничего и не было. Только всё одно думалось Эринке о судьбе превратностях. Ее вот батюшка по любви брал матушку, только любовь та была однобокой, несчастной быть обещала. Однако ж усмирил строптивицу, да неприязнь вспять повернул. Души в муже не чает матушка, во всем нахваливает да в пример ставит. Нет ее сердцу никого дороже мужа-охотника.

А у князей-то, вон, как выходит несчастливо. Детей троих прижили, а счастья не нашли. Не глядит на княгиню Олард пресветлый, да и ей он без надобности, для порядку живут, выходит. И как же так боги их соединить сумели, коли души обрядом связывают, да любовью сердца наполняют? Непонятно Эринке, как такое бывает. Не примут клятв ни Бавлин суровый, ни Арида-заступница, коли ладу в сердце нет, без благословения, видать, жрец пары связывает. Так бы и их с Тилисом связать могли, да только еще хуже сделали.

Вот с Арнардом всё, как надо вышло. И Бавлин меч сына своего благословил, силой отметил, и Арида дар Эринкин приняла, помощь свою пообещала. Легкой жизнь у пары такой быть должна, да только всё одни сложности. Куда взгляд не кинь, а кругом препятствия. Только ведь богов не обманешь, коль связали крепко-накрепко, стало быть, верно они с Арном встретились. Тем и утешилась.

А как солнышко над крышами домов зависло высоко, так опять Милолика Эринку спроваживать начала.

— Ты сходит, дитятко, до знахарки Мариники. Спина болит, мочи нет, ты травку-то спроси у нее нужную. Да домой особо не торопись, погуляй, порадуйся. Чего тебе дома-то рассиживать, тоской себя изводить?

— Так ведь куда ж мне шататься-то праздно, стыда будто совсем не имею? — удивилась Эринка, на тетеньку глядя. Мужней жене такого не положено. То вчера из-за князя домой не спешила, а сегодня к чему блуждания?

— Да где ж тут стыд? — круглит глаза Милолика. — Глупости всё, ничего тут нет постыдного. Погуляй, говорю, взаперти еще насидишься.

Смекнула тут Эринка, что неспроста ее нянька из дому гонит, не заботой мысли ее полнятся. Знать опять ждет полюбовника. Покачала головой княгинюшка да и собралась к знахарке, как тетка велела. Охранник ее у порога уже дожидается, провожать готов пресветлую.

— Идем, готова я, — кивает княгинюшка.

А как на улицу вышли, так и опомнилась, где знахарка живет-то не спросила! Так сбежать из дома спешила, да о сраме думала, что опять нянька удумала, что нужное-то из головы и повылетело. Обратно идти, иль людей поспрашивать? Коли Милолика про знахарку знает, то и другим должно быть известно. Так сделать и решила. Язык-то до неба довести может, только спрашивать прохожих успевай. Вот охранник и спрашивает.

Идут себе по улочкам, куда прохожие скажут. Глядь, а дорога к дворцу свернула. Полюбовалась на него Эринка, вздохнула умиленно да дальше и зашагала. Уже и ушла вроде, а позади вдруг стук копыт лошадиных слышится.

— С дороги! — грозный голос кричит.

Шарахнулась в сторону пресветлая, пока не зашибли, да только кони и остановились.

— Прочь иди, — рявкнул князь, прислужника своего прогоняя. С коня спрыгнул да к невестке и подошел. — Испугалась, Эринушка? Ты прости дурака, от усердия старается, людей пугает.

Смутилась княгинюшка, что делать не знает. Поклонилась пресветлому, а сама ждет, когда пойти дальше сможет. Ждет его полюбовница, зачем медлит, коли видит, что приживалка мешаться не станет?

— Куда спешишь, красавица?

— К знахарке тетенька отправила. К ней иду, пресветлый князь. Ты позволь мне путь мой продолжить.

— Боишься меня, Эринушка? Не бойся, не страшный я.

— Дозволь путь продолжить.

— Дозволю, — кивает Олард, невестку разглядывая. — И сам с тобой прогуляюсь, гнать ведь не станешь?

Обернулась Эринка, на охранника посмотрела, а тот руками развел. Не мужик, чай, князь пресветлый, господин земель Эльгидов. Такому страж простой не указ, покориться придется. Да только не хочется княгине свекру покорятся, бежать от него хочется. А как отказать ему сама не ведает. Дрожь в голосе унять постаралась, да и отвечает степенно:

— Почто пресветлому гулять праздно? Дел, небось, у господ высокородных тьма тьмущая. Как отвлечь тебя смею, князь пресветлый?

— Так ведь и мне погулять ладно будет. Погляжу, как народ мой живет, в чем нуждается. Да и для себя травку какую полезную раздобуду.

— У князей лекари знатные, жрецы в помощниках, зачем же знахаркины снадобья?

— От травки простой порой пользы поболе, чем от колдовства будет, — улыбнулся князь и уж твердо сказал: — С тобой пойду, побуду охранником.

С досады не сдержалась Эринка, так и ляпнула:

— Так разве ж Милолика не тебя, пресветлый, дожидается?

Ответил князь взглядом надменным, да сказал недовольно:

— Что мне за дело до няньки детей моих? Кого б не ждала, мне без разницы. Не владыка, чай, птица помельче будет. Или ты князю указать посмеешь, куда ему идти надобно?

— Не посмею, пресветлый князь.

На этом спор и закончила. Гневить пресветлого себе дороже выйдет. Усмехнулся князь, поводья коня своего прислужнику бросил да и рядом с Эринкой пристроился. Идут к Маринике, помалкивают. Князь на невестку то и дело поглядывает, да разговор не начинает, а она и вовсе молчать готова, собеседник такой Эринке ненадобен.

— Давно ль сына моего знаешь? — вдруг князь спрашивает.

— Недавно, — говорит пресветлая, лгать не желая, но и правды говорить не хочется.

— Приглянулся Арнард?

Молчит Эринка, ответ отыскивает. Скажет, мол, понравился, князь блудней посчитает, а то и насмехаться начнет. А от любви своей откажется, так и вовсе будто мужа предаст, несчастье накличет. Вот и молчит пресветлая, князя обижая. Только Олард. не обиделся. Усмехнулся понятливо да за руку взял. Так и похолодела Эринка от княжьего внимания. Рукой дернула, вырвать хотела, да пресветлый удержал, еще и второй ладонью прикрыл сверху.

— Вижу на тебе серьги богатые, стало быть, сын мой дары делал. И колечко, вон, затейливое. А коли надела подарочки, значит, приняла их с милостью. Выходит, не зря сынок к Милолике захаживает, с приживалкой ее дружбу водит. А стало быть, и тебе он глянулся.

Вспыхнула Эринка, снова руку дернула. Это на что ж намекает пресветлый? Так и мнит их с Арном полюбовниками? Вот ведь срам какой! А Олард по-своему мыслит. Гнев невестки по иному понял, а как понял, так вслух и сказал:

— Иль взяла, чтоб не обидеть Арнарда? Ты скажи мне, лапушка, не затаив, что думаешь. Коли обидел тебя сын мой словом неосторожным, или помыслом нечистым, так прикажу я, и дорогой десятой обходить станет. Защитой тебе быть готов, сироте без племени, другом-благодетелем, только знак подай.

Вспыхнула Эринка, слова такие услыхавши. Запретит, говорит, Арнарду, десятой дорогой обходить станет. Что за напасть такая горькая? О защите толкует князь пресветлый, да только есть уж у Эринка защита, да и друг с благодетелем имеются. Муж любимый один за всех справляется, иных ей ненадобно!

— Что ж молчишь ты всё, Эринушка? Как птичка в руке моей бьешься, очами сверкаешь. Скажи, что о словах моих думаешь, не утаи, красавица.

А что тут князю сказать можно? Правду нельзя, а лгать, так беду еще накличешь. Да и не Тилис это, чтоб гнев излить да сказать, как думаешь. А ответить надо бы, вон, как смотрит пресветлый, уже вовсе глаз не сводит. А взор такой, что от страха внутри всё сжимается. Вроде на устах улыбка добрая, а в глазах голод мерещится. От такого взгляда бежать хочется, а о помыслах и вовсе думать гадко. Вздохнула Эринка да и ответила:

— Ни к чему мне защита, пресветлый князь, кому я надобна? А в дружбе дурного-то нет, только ровня ли князь и девка простая, чтобы дружбу им водить?

— Так ведь с Арном водишь, — сказал Олард с холодом. — Да и страж за тобой таскается. То ли тебя сынок бережет, то ли других отгоняет. А ведь молчишь, слова поперек не скажешь, а мне осмелилась.

Измотал душу пресветлый, жилы вытянул. И сердится Эринка, и от страха заходится, чего ждать от свекра, не понимает. Ей бы слово мудрое в помощь, так ведь нет того, кто сейчас это слово молвит, кто подскажет, на путь верный направит. А самой пресветлой не справиться. Вот и покатились слезы из глаз ясных, от обиды да от горечи.

Отвернулась Эринка, слезы спрятала, тайком утирает, да только князь всё приметил. И гнев ее, и обиду, и страх затаенный. Перестал глазами невестку взором жечь, руку ее из пальцев выпустил да на шаг отступил.

— Ты прости меня, коль обидеть сумел. Не со зла я, Эринушка, лишь другом тебе стать желал, без недоброго умысла. Тяжело сироте одной посередь чужих-то жить. А кому ж, как не отцу народному на защиту обиженных встать? Ты утри слезы горькие, не печаль взора моего. Не стану я больше себя навязывать, а то, что от дружбы не отказалась, так мне и того довольно. Ежели захочешь чего, страже у дворца скажи, мне передадут тотчас же. А то и просто словом добрым перемолвимся, и это в радость.

И улыбка на губах опять добрая, а в глазах лукавинка. То ли и вправду зла не желает, то ли насмехается. Кивнула князю Эринка, поклон отвесила да уйти поспешила. Отпустил ее князь, как и обещал, не стал навязываться.

— Не к добру княжья милость, — охранник пресветлой говорит. — Как бы лиха не вышло.

— Ты хоть душу не рви, — отмахнулась княгинюшка, — и без того тошно. Скорей бы уж Арн возвращался, одной мне не справиться.

— Да и первака его нет. Так глядишь, и Михай бы помочь смог.

— И Арника носа не покажет, няньку свою не навестит.

Вздохнули вместе да к знахарке путь и продолжили. А вот гулять больше не стали, нагулялись, хватит. Надеялась только Эринка, что и князь к Милолике не направился, уж больно не хотелось снова свекра встретить. Охранник по сторонам глядит, соглядатаев ищет, поговорить ему с ними надобно. Увидал того, кого на базаре приметил, да рукой и махнул, подзывая. Не доволен соглядатай, что запомнили его, но не стал снова прятаться, подошел к стражу княжьему, как только пресветлая в дом знахаркин вошла. Пошептались немного, да и разошлись в разные стороны. Охранник к госпоже зашел, довольно руки потирает, а соглядатай в толпе опять исчез. А чего уж надумали, то боги одни знают.

К Милолике с опаской возвращались, по сторонам вглядывались. Да только не пришел к Милолике полюбовник пресветлый, как обещался. Сидит тетка сердитая, пирогом настойку закусывает. Увидала Эринку, насупилась да ничего говорить не стала. Ну и Эрика ничего няньке говорить не спешит. Хотела про князя сказать, да передумала. Подумает еще чего нехорошего. Решит, что жилица полюбовника отвадила, зло затаит. Вот и молчат обе, словно в рот воды набрали. Одна о свидании печалится, вторая пути-выходы ищет. Уж больно от дружбы княжеской отвязаться хочется. Хотела уж к жрице старшей сходить, да пока о судьбе своей думала, вечер на ночь сменился. Вот и отложила до утра затею свою.

Так день шестой и начался. Князь молодой деревню проклятую ищет, жена его в храм собирается. Да только уйти не успела. Поначалу няньке занеможилось, так за знахаркой охранник бегал. А как Мариника в дом к ним явилась, на Милолику взглянула да с усмешкой головой покачала:

— Почто звали, блаженные? От хвори этой одно снадобье имеется, мертвого на ноги ставит. Рассол пускай хлебает, недуг-то и пройдет.

Похмельем измучилась нянька, стонет лежит горемычная. Эринка ей тряпицу на лоб холодную уместила да за рассолом в подпол полезла. А наливку подальше спрятала, хватит уже с тетеньки. После в храм опять собралась, да Милолика за руку схватила:

— Побудь со мной, дитятко. Тошно мне до одури, помру, видать, к вечеру.

Эрика улыбку спрятала, да тетку за руку взяла.

— Поправишься, тетенька. Денек полежишь, а там силы вернутся. На, держи пока рассольчику.

Взяла Милолика кружку с рассолом, а жилицу так и не выпустила.

— Всё одно со мной побудь. Одной болеть тяжко.

— Да я до храма только…

— Помру.

— Да нет же, тетенька. Батька мой жив-здоров оставался, и у тебя всё сладится.

— Неблагодарная ты, дитятко. Как Арн такую взял? Не разглядел, видать.

— Ох, и вредная ты, тетушка, я и не думала.

Вздохнула Милолика, а Эринка головой качает, вот ведь дитя какое малое.

— Хорошо, тетенька, побуду я с тобой, пока легче не станет, но до вечера всё одно в храм схожу.

До сумерек нянька от себя жилицу не отпускала. То воды попросит, то морса кислого, то опять рассол хлебает. А к вечеру вроде уж и на ноги поднялась, похлебки потребовала. Охранник-то уж несколько раз госпожи дозывался, дозваться не мог. Отойдет к нему Эрика, а тут уж нянька громко стонет, назад сиделку зазывает. Вот и бегала княгиня туда да обратно, толком узнать ничего не смогла. Охранник плюется, на няньку кулаками трясет, а той всё едино.

— Помру, — говорит, — на вас грех будет.

— Да что с тобой сделается? Хоть в плуг запрягай, да на поле гони.

— Вот охальник же пакостный! Гони его, дитятко, чтоб глаза мои его не видели.

А как на ноги Милолика встала, так Эринка к двери направилась.

— Куда ты, Эринушка? Спать уж пора укладываться.

— Схожу до сестрицы, очень мне надобно.

Охранник вздохнул с облегчением, меч на пояс навесил, а как дверь-то открыли, так тихо и выругался. Стоит на пороге князь, стучать приготовился.

— В окно что ль увидела?

Стоит, улыбается, невестку разглядывает.

— В храм я, пресветлый князь, — говорит. — А ты проходи, тебя тетенька встретит.

Шагнул к ней Олард, телом своим назад в дом задвинул.

— Поздно уже по храмам ходить, завтра сбегаешь.

— Так ведь и в гости на ночь-то не ходят, — сказала Эринка да язык и прикусила.

— Так и сыну моему говоришь?

— Так ведь не в гости он приходит, переночевать у нянюшки остается.

— Вот и я с ночевкой пришел. Иль за порог выгонишь?

— Не поздно еще, — вмешался охранник. — И темноты еще полной нет, можно к сестрам наведаться, чтоб душе спокойней было.

— Вот и я так думаю, — закивала Эринка. — Пойдем мы, пресветлый князь, тебя слуга твоя верная приветит.

Сдвинул брови Олард сурово, взглядом недобрым смотрит. Отступила назад княгинюшка, глаза потупила, что еще сказать, никак не придумает. А тут и нянька к ним выглянула. Руками всплеснула, к себе жилицу подозвала.

— Привечай гостя, дитятко, а я к себе сбегаю, красу наведу.

— Так ведь в храм…

— Да ты глянь на меня, я ж на чудь похожая, куда я такая на глаза пресветлому покажусь? А одного оставить — рассердится.

Вздохнула тяжко Эринка да к князю вернулась.

— Проходи, пресветлый князь, откушай, чего богами послано.

— И наливочки неси.

Доволен пресветлый, что по его выходит. Вот и сел на лавку, да всё на невестку поглядывает. А как на стол миски стала, так за руку поймал, да щекой к ладони и прижался.

— Рука-то какая нежная, отпускать не хочется. Хорошо с тобой, Эринушка, на душе покойно. Гляжу на тебя, и сердцу радостно. Ты присядь рядом, лапушка, про дела свои расскажи, как промеж друзей водится.

Охнула Эринка, руку дернула да от князя отойти хотела, да поймал он, на скамью рядом усадил.

— Ты наливочке хотел, господин пресветлый, — с испугом шепчет княгинюшка. — Дозволь принесу.

— Принеси, Эринушка, — согласился князь, отпустил ее, а сам следом идет, ни на шаг не отступит.

— Почто идешь за мной? Не заблужусь, пресветлый князь.

— А вдруг помощи понадобится, а вот он я, рядом.

— Да что ж тяжелого бутыль нести? Ты посиди немножечко, я быстро вернусь.

Не послушался, так хвостом и увязался. Глядит охранник, в сердцах плюется, да сделать ничего не может. А Эринке-то и вовсе невесело. Наливку от тетки спрятала, да повыше сунула, чтобы та, значится, сыскать не сумела. Вот и пришлось ей на сундук опять с ногами лезть, чтоб до схрона своего дотянуться. А Олард уж тут как тут стоит. Обнял с заду невестку, придерживает, да к спине ее щекой прижался.

— Отпусти, князь пресветлый, — взмолилась сердешная. — Почто держишь крепко, почто прижимаешься?

— Чтоб не оступилась, лапушка, — отвечает пресветлый.

— Отпусти, богами молю!

— Так с сундука слезешь, руки и уберу.

Поскорей бутыль схватила Эринка, в княжьих объятьях развернулась, слезть собралась. Да только Олард рук-то не расцепил, так и держит княгинюшку, снизу вверх на нее смотрит.

— До чего ж хороша ты, лапушка. Уж день который о тебе одной думаю, встречи жду. Вели, как пес за тобой ходить стану, всё, что ни попросишь, сделаю. Почто тебе сын мой сдался? Молод еще, горяч и неопытен, а мне тепло твое для души надобно. Отогрей меня, нежная, и сама отогрейся. А уж я любить тебя стану, как никто другой не полюбит. Арнард что, велю жениться вскорости, он и женится, о тебе позабудет, а мне ты одна нужна, другой уж не будет.

— Уж больно скор ты, князь, на любезности, — отвечает Эринка, а сама слово лишнего молвить опасается. Как бы тайны не выдать, да от князя быстрей уйти. — Всего несколько дней прошел со знакомства, а ты уж мне весь мир обещаешь. Не говори ты мне слов таких бесстыдных, пресветлый. Хоть и мужичка я, а гордость свою имею. У тебя дворец да богатства, а у меня честь моя, ее сберечь и собираюсь. Отпусти, господин, не гневи богов мыслями срамными. У тебя жена есть, почто тебе полюбовница?

— Не жена она мне, — Олард молвил, а сам еще крепче обнял, отпускать не хочет. — Хоть и соединили нас словом божьим, а всё одно сожительница. А для жара моего и одного взгляда хватило. Лишился покоя из-за девки простой, иной уж не вижу.

— Три дня назад с Милоликой любезничал, теперь со мной потешиться решил? — гневом очи синие наполнились, да молнией сверкнули. — Почто словами лживыми опутать хочешь? Не хочу я счастья такого, отпусти меня, да другую себе выбери. Отпусти, говорю, не гневи Заступницу.

А Олард и не слышит будто. С сундука снял, а на пол не ставит, так и держит, к себе прижимает, в глаза заглядывает. Сжимает в руке бутыль Эринка, на голову княжескую поглядывает, да ударить никак не решится. Покушение это, еще хуже сделает, вот и страдает от лихого желания, а исполнить его не может. Был бы Тилис, так и ударила бы, не пожалела, а как с князем поступить? Как пресветлого бутылью облагодетельствовать?

— Отпусти, говорю!

Вроде послушался Олард, на пол Эринку поставил, бутыль из рук забрал, на сундук поставил, да всё рукой одной, второй за невестку держится, выпустить добычу из когтей не хочет. А как от наливки-то освободился, так за лицо Эринку и обнял. Моргнуть она не успела, а пресветлый уж к губам прижался. Эринка бутыль-то и нащупала, рукой горлышко сжала, замахнуться хотела, да голос тут прозвучал с яростью:

— Ах, ты ведьма проклятая! Мало тебе сына, так ты и отца к рукам прибрать решила? Вот вернется Арнард, скажу я ему, чем жена его тешилась, как с отцом его миловалась. И почто тебя сокол наш выбрал? Почто за себя взял, блудню поганую?

Отпрянул тут князь, взглядом стылым в Эринку впился. А после к няньке-то и обернулся:

— Жена, говоришь?

— Жена, пресветлый князь, — кивает ревнивица.

Тут и сложилось всё у пресветлого. И отлучки сыновни вспомнил, когда не сыскать было Арнарда, и походы из города тайные, а потом и ночевки в доме нянькином. И зачем Арника за отцом до дома Милолики бегом бежала, тоже понял. Опять с братцем спелась, тайну его сохранить помогала. Да и мужичку защищала, за мысли о блуде отца ругала. Так ведь и не блуд выходит, к жене своей ходил князь наследный, законы древние забыв. Да и подарки дорогие не дарят простым полюбовницам, им и бусы стеклянные за радость будут. А тут каменья и злато на бабу деревенскую навешал.

— Вот как, стало быть, — глаза сузил пресветлый, вновь Эринку оглядел. — Жена, значит. Выходит, сын мой, кровь свою решил смешать с кровью грязной, род свой позору предать?

А сам всё больше ярится, и куда только любовь его делась? Уж и не мыслит о том, о чем грезилось, по-иному на невестку смотреть стал. Зло, с презрением. И краса ее уж душу не радует. Одно дело у сына полюбовницу забрать, то не ценность, иную найдет, а вот на жену, богами принятую покушаться, проклятым быть. Развернулся князь пресветлый да прочь пошел. А как до порога добрался, так и обернулся, подумал немного да охранника-то Эринкиного и позвал.

Стоит княгиня пресветлая, на няньку с укором смотрит, а та и охнула.

— Что ж ты наделала, ревнивица? Почто не спасла, а погубила? Ты ведь не то княжеским детям обещала, не в том клялась, тетенька. Разве ж стала бы я с князем по доброй воле целоваться? Насильно он то со мной сделал, а я уж и ударить его хотела, да ты всё поняла по-своему. И что же будет теперь?

А Милолика рот рукой прикрыла, от слез уже кривится.

— Не хотела я, дитятко, само ведь вырвалось. Как увидала, что целует тебя, так обо всем от злости и позабыла. Ты прости меня, Эринушка, прости дуру глупую.

Не успела ответить княгинюшка, охранник к ней подошел. Лицо, как камень, застыло. За руку взял, слово не сказав, к дверям потащил. А как Эринка дернулась, так взглядом тяжелым и ответил:

— Жить хочешь? — спросил.

— Хочу, — отвечает пресветлая.

— Вот и слушайся. Что могу, для тебя еще сделаю, а дальше не прислужник я больше Арнарда.

Замолчала испуганно, головой кивнула да послушно за дверь и вышла. Свистнул охранник негромко, к ним двое соглядатаев и подошли. Передал им страж верный княгиню пресветлую да сказал напоследок:

— Увозите, куда велено, иначе поздно станет. Велел мне князь Олард душу невинную загубить, убить по тихому да ко дворцу тело мертвое доставить. Спасайте жену князя Арнарда, а я к князю пойду, скажу, что нашлись у Эрин помощники, отбили да с собой увезли. Только не медлите, он ведь и иного душегуба прислать надумает, коли мне не доверится.

— Вот уж лихо, — соглядатай один молвил.

А второй Эринку за руку взял и за собой увести собрался. Да только она вдруг опомнилась, ладонь вырвала и назад в дом кинулась. В светелку свою забежала да оберег забытый в руки схватила. Хотела на шею надеть да снова страж явился, силком из дома вытащил. Нянька следом бросилась, да соглядатай не выпустил. Подхватили княгиню пресветлую да к коням готовым и увели.

Целый день о том охранник хотел ей поведать, от беды до часу увести, а вот и не успели с нянькиным похмельем. И от князевых приставаний не сохранили, и от лютой беды не уберегли. А как на коня посадили Эринку, так охранник ее и сказал:

— Не поминай меня словом лихим, госпожа пресветлая. Служил я верно, да теперь хозяин поменялся. Беги подальше, а муж сам тебя сыщет. Мне же на глаза не попадайся боле, повеления княжьего ослушаться не сумею.

— Боги с тобой, — кивнула Эринка, да поводья и тронула.

Едет княгиня на коне, как ночь, черном, а сама себя ругает, почто мужнин подарок не надевала? Всё на него любовалась, к губам прижимала, гладила. Глядишь, и отвел бы беду. Теперь уж поздно, свершилось то, чего опасались, вот и бежит из города Эльгидов, от мужа любимого удаляясь.

— Защити, Заступница!

Скачут рядом ее охранники, слова не скажут, назад поглядывают. А Эринке-то еще страшнее сделалось. Куда везут ее, ничего не знает, вот и спросить решилась.

— Куда скачем мы, люди добрые?

— К перваку, в дом его, — отвечает один охранник. — Там тебя схороним, так велено.

— Зря это, — говорит второй, задумавшись. — Там искать точно станут. Едем другой дорогой, там за реку переберемся и в деревеньке моей схоронимся. А как минует угроза, так до первака и поедем.

Подумал второй да кивнул:

— Дело. Первак князю Аранрду душою предан, стало быть, мог о княгине позаботиться. Показывай дорогу.

Вот и свернули на дорогу другую. Едут, а опять недовольные.

— Земля рыхлая, следы видать.

— Так ежели они про дом мой не знают, то и сворачивать им не за чем. А я птица невеликая, никому не нужная, потому неведомая.

— И то верно. Да только копыта лошадиные, словно указайка сыскная, путь указывают.

— Скоро через мост переберемся, там камень пойдет, следы и исчезнут.

А до моста доехали, так браниться и стали. Нет переправы, одни столбы остались.

— Давно ли в деревню свою ездил? — первый охранник спрашивает.

— Зимой был, — вздохнул второй. — Был мост в целости. Кому разбирать надобно было?

— Тьфу ты лиходей неумный, — совсем уж первый злой стал. — Глубока ль река?

— Глубока, — второй кивает. — Дальше еще мост будет. Чего на месте стоять да браниться?

— Теперь уж и выхода не осталось.

— Быть может, назад воротиться, да куда велено ехать? — спросила Эринка.

А куда ж еще деться? Справа река, слева лес темный, как пройти по нему неведомо. Да и по дороге одинокой ехать тяжко стало. Ночь землю опутала, не видать ничего. Вот и едут неспешно. Один охранник на другого ругается, да себя самого словом недобрым поминает. Кого ждать из тьмы непроглядной? То ли зверя лестного, то ли людишек лихих. Сберечь княгиню велено, а они ей новую опасность придумали.

Как могут, спешат беглецы бедовые, да только, видать, сам Дух Черный решил над шутку злую сыграть. До моста второго еще не доехали, а тут уж свет факелов позади показался. Скачут за ними всадники, коней понукают.

— Впереди они где-то! — крикнул кто-то. — Вон, и следы свежие.

— Верно сказал оборванец, сюда трое свернули, не обманул хрыч старый.

Тут беглецы коней своих и пришпорили, покуда темнотой скрыты. Охранник первый второго бранит пуще прежнего, шипит на него гадом холодным:

— Вот тебе и не подумают, вот тебе и не догонят. Куда теперь схоронимся, где переждем?

— До моста немного осталось, успеем, — второй отвечает.

До моста-то доскакали, как мимо еще не проехали? Уйти бы скорей, да кони подковами громко цокают, беглецов выдают. Вцепилась в поводья Эринка бедная, ни жива, ни мертва на коне сидит. От страха голова кружится, того гляди на землю свалится, душегубам на радость.

— Вон они! — снова сзади крикнули.

— Надо было в лесу схорониться, как их приметили. Глядишь, мимо бы проскакали.

— Теперь о том думать поздно.

А погоня всё ближе, уж сами по мосту грохочут, добычу почуяли. Не уйти от ворон лебедушке, так оравой и заклюют. Ох, ты ж судьбинушка злая. То одна горесть, то другая, а все-то были и не горести, вот она беда настоящая. Ну, где же ты, Заступница? Почто одну оставила? Помоги же верной дочери, отведи лихо, еще одну милость сделай. Да молчит Заступница, будто и мольбы не слышит.

Вот уж и свет факелов близко, вот уж и окружать добычу стали, дорогу закрыли. Деваться и некуда. Совсем ослабла пресветлая, с коня на землю сползла, на душегубов своих смотрит. Неужто и вправду конец пришел неминуемый? Неужто не видать ей больше Арнарда? Не назовет он жены своей голубкой нежной, не прижмет к груди горячей. Ласковым взором не утешит, уста поцелуем не потревожит сладостным. Неужто и вправду помирать придется, жизни-то не увидевши?

Охранники следом на землю спрыгнули, мечи-то выхватили, да княгиню собой закрыли. Да только двое их, а душегубов десяток наберется. А посередь них и охранник прежний. Глядит взглядом хмурым, да в драку вступать не спешит. Да толку-то? И без него воинов хватает. Вот и скрестились мечи под вскрик княгинюшки. Коротко схватка длилась, да Эринку не спасла. Лежат на земле защитники, кровью обливаются. Одна княгиня против них осталась.

Вскочила Эринка на ноги да прочь бросилась. Кому ж помирать хочется? Вот и бежит пресветлая, у смерти еще немного выторговать желает. Да куда ж от коней быстроногих скроешься? Вот и гоняют ее, будто зайца ушастого, забавляются. То конем наехать грозят, а то отступают, дорогу дают. А как отбежит, так снова поперек встанут.

— А хороша баба, — один смеется. — Чего добру за даром пропадать? Утешить бы надо перед смертушкой.

— Да пусть еще побегает, — второй отвечает. — Когда еще сама княгиня пресветлая с нами поиграть захочет?

Нет больше сил у Эринки, как подкошенная рухнула, дышит тяжко. Лицом в траву зарылась, пот и слезы земле отдает. Ты прими мое горюшко, земля родная, да любимому передай, как прощание. Пусть знает, что за счастье наше несбывшееся отдаю душу чистую, с его именем на устах помирать стану. А душегубов поганых ты прими под покров сырой. Пусть им слезы мои проклятьем черным обернуться. Пусть моя боль им достанется, да вздоха последнего напоминанием о злодействе станет.

Подхватили Эринку под руки, на ноги поставили, да в лицо заглянули.

— Теперь и к иной забаве перейти можно.

— Да люди ли вы? — не сдержался ли тут Эринкин охранник прежний. — И без того ей бедной досталось. Зачем мучения еще сильней делать? За что помирать будет? За любовь княжескую. За то, что в счастье поверила. А коли Арнард прознает, как жена его с жизнью прощалась, всех до единого выловит, да на крюк подвесит. Не простит он жены погибели. А за мучения ее в сто крат больше мучений отмерит.

— Верно чужак говорит, — нашелся и у стража бывшего товарищ. — Дело сделаем, да домой воротимся. Хватит уже дурью друг перед другом хвастаться.

Остальные спорить не стали. Потащили княгиню к реке глубокой. Веревкой камень найденный к шее привязали, столкнуть уже в воду хотели, да опять страж вмешался. Подошел к Эринке, руку пожал незаметно:

— Прости, душа светлая, спасти не могу, а в последний раз добро сделаю. Понять ничего не успеешь. Прощай, Эринушка.

Да и ударил ее. Угасло сознание княгинюшки, будто свечу охранник бывший задул. И как в воду скинули, уже пресветлая не увидела. Потянул ко дну камень тяжелый тело послушное, сомкнула река над головой дочери охотника воды быстрые, в объятья холодные приняла на веки вечные. А как заря над землей занялась, так последние круги на воде истаяли, снова рябью река подернулась, сокрыв от людей злодейство страшное…