Глава 14

— Арн!

— Живой я! — летит ответ.

Дух-защитник службу исправно несет, оберегает князюшку, вот и сейчас над ним погибельное бревно удержал.

— Остальным помочь надобно.

Оглянулся Михай, а уж бегут к нему ратники, князя своего спасать торопятся. Отлетело бревно в сторону, духом отброшенное, глядь, сам Арнард показался. Да не бежит прочь от развалин, в стороны обломки раскидывает. Бранится князь, на чем свет стоит, колдунов мерзких дурным словом поминая, да на своих покрикивает, поторапливает. В запале пресветлый, гневом праведным наполнен. Такому и под руку попасть страшно, вот и не перечат ему дружинники, от завала не тянут. Даже Михай помалкивает, слова против не скажет. А как сказать, коли кровь молодая кипит, того и гляди за грудки схватит да расправу учинит.

Работают ратники со жрецами слажено, несчастных на свет пред богами добыть стараются. А те и стонут, бедные, спасения дожидаются. Жреца первого достали, всего помятого да поломанного. В крови весь, аж смотреть страшно, того и гляди, дух испустит. Отнесли в сторону, на траву уложила, а там уж жрицы на помощь поспешают. На колени подле жреца опустились, молитвы читают, взывают к Заступнице. Око Аридино опять полыхает, защиту дает да исцеление. Шепчут жрицы, ломанные косточки сращивают, раны заговаривают, от крови потом мыть станут.

Пока жреца лечили, уже и Хала принесли. Совсем плох сыскарь, лежит, не стонет, сознания в нем ни капли нет. Осталась с прислужником Бавлина одна из жриц, две других к Хала направились. Руками над ним водят, головами качают, сокрушаются. Тут и Арнард к ним подошел. На израненных смотрит, хмурится. После кровь от ссадины свежей по щеке размазал и велел кратко:

— Спасти. — К двум здоровым жрецам обернулся да с собой позвал.

Не может князь духа сродника в ловушке оставить да до правды не дознаться. Вот и велит ратникам дальше завалы чистить, чтоб к подполу подобраться. А как вновь к ловушке духовой подобрались, так жрецы за дело и взялись. Осмотрели всё, словом верным проверили да к волшбе и приступили, колдовство черное распутывают. Стоит князь с подполом рядом, а сам всё вниз поглядывает, ищет взглядом, что Хал углядел. «Блеснуло», — сказал. А что блестеть-то у духа может?

Не утерпел, на колени встал, руками о край оперся да и заглянул в клетку. А тут и луч солнышка заходящего в яму скользнул, да блеском ярким ослепил. Увидел Арнард, что на дне ямы-то лежит, а как узрел, так и браниться снова начал. Брата оберег это!! Не такой, какой у самого Арна был, на крови Стигнарда делали. Он и раны исцелял, и хворь любую лечил в одно мгновение. Берегли наследника.

— Вот зачем дух пойти мог, — указал князь перстом Михаю. — Так в ловушку и попал, только неясно мне, как от брата отстать сподобился? Да и оберег этот на шее Стигнарда висел, как завладеть сумели? Вот же пакость какая! Только свет забрезжит, ан нет, уж новая загадка появляется.

— Стало быть, за кровью родной дух пошел, — качает головой первак.

— Выходит, — кивает князь. — Между братом и оберегом оберег выбрал. Как обознаться смог?

— Быть может, укрыли князя пресветлого от взора защитника? Глаза отвели?

— Непонятно мне всё это, — вздохнул Арнард. К небу глаза поднял да вновь посуровел: — К ночи дело движется. Надо бы жреца с сыскарем в доме закрыть да вход туда опечатать. Пусть потом жрецы иль жрицы займутся. Да и нам укрыться надобно, покуда чудь не нагрянула. Поглядим, с кем сразиться придется.

— Ох, не нравится мне затея твоя, господин, — покачал головой Михай. — Уж лучше б убраться нам отсюда. Расскажем князю Оларду, как все было, пусть владыке напишет, тот дружину колдовскую пришлет, враз с нечистью расправятся.

— Прав ты, Михай, боги видят, прав, — не спорит Арнард. — Только пока доклад от батюшки до владыки дойдет, пока каратели на землях Эльгидов объявятся, как бы таких вот деревенек не прибавилось. Да и князь пресветлый дал наказ без колдуна назад не возвращаться. Крепок за горло держит батюшка, жизнь Эринки ценой назначил. Так что нет мне пути домой без откупа. Буду делать, как отец велел, а там как сладится.

— Да коль погибнешь ты, князь пресветлый, кто ж жену твою защитит, кто от расправы избавит?

— Вдова не жена брошенная, так ее и домой без позора примут, — отвечает Арнард невесело. — Арника позаботится. Да ведь помирать-то я не собирался, у меня и жизнь супружеская началась только, и детей своих хочу в руках подержать. Так что не каркай, будто ворон черный. Дело сделаем и домой воротимся. Вот так и думай, Михай, в это верь без сомнения.

— Воля твоя, пресветлый князь, — ответил первак да до земли поклонился, на том и порешили.

А там уж и жрецы с докладом спешат:

— Распутали мы силу черную, открыли клетку.

— Иду, — князь ответил да к яме-то и поспешил.

Ратник один уж в подпол спрыгнул, оберег Стигнарда достал, да и отдал Арнарду с поклоном. Держит в руках оберег князь пресветлый, о брате с горечью думает. «Как же, братец, его с себя снять позволил? Кого к себе подпустил, кому доверился? А ты, дух-защитник, как за безделушкой увязался, почему Стигнарда оставил?». Только нет ответа Арнарду, молчит оберег, а брат уж и ничего не скажет.

— Дай стекло свое, — протянул князь руку к жрецу, что рядом стоял. — Хочу сам его увидеть.

Подчинился жрец, без споров стекло отдал. Приложил его к глазу пресветлый, вокруг себя огляделся. Поначалу и нет никого вроде, да только в сторону шагнет, а туман белесый за его рукой стелется. А в руке оберег зажат, стало быть за ним защитник тянется.

— Покажись, родич мой старший, — просит Арнард. — Покажись, я зла не желаю.

Отлетело в сторону облачко, застыло бельмом белым, а там вдруг и расти стало. Вот уже и не облачко это, а человек стоит, будто из дыма слепленный, да на князя с печалью смотрит. Шагнул к нему Арнард да остановился, как только дух в сторону дернулся.

— Знаешь ли, что нет больше Стигнарда? — спрашивает пресветлый.

Дух головой и поник. Не сумел он долг с честью исполнить, не сберег сородича младшего. Обломилась ветка с древа рода Эльгидов, да засохла прежде времени. И вроде знает это сродник мертвый, да только сам на оберег поглядывает. Сила его, видать, еще не иссякла, духа кровной связью манит, держит крепко-накрепко.

— Послужишь мне помощником? — князь спрашивает. — Поквитаться хочу с колдуном да ведьмой проклятою, за нашего сродника, за брата моего Стигнарда. А оберег послужит тебе огоньком указующим. И тебе честь, и моему защитнику подмога. Что скажешь, родич мой, что на просьбу мою ответишь?

Дух и приблизился к Арнарду да за плечо ему скользнул. Сам, видать, за князя павшего поквитаться хочет, за обман, за вероломство, чтобы быть душой уж упокоенной, без пятна на совести. Надел Арнард на шею оберег Стигнарда да под рубаху и спрятал. Два духа у него теперь, два защитника.

— Одно лишь жалко, что про брата ответить не сможет, — вздыхает князь пресветлый. — Было бы то и нам предупреждением. Придется самим с супостатами да нечистью разбираться.

А как тьма ночная землю в покрывало закутала, люди уже по домам схорониться успели. Вроде и очи сомкнуть пора, да только не до сна храбрым воинам. В засаде сидят, чудь поганую дожидаются, колдунов выглядывают. Только Хал да жрец, злой волей израненные, спят себе, сны глядят добрые, исцеление принимают. Дозорные на крыше сидят, не достать их тут тварям злокозненным, вот на все стороны и поглядывают ратники.

Арнард и первак его у окна стоят, в своих мыслях таятся. Думает князюшка о судьбы плетениях, о горе и радости, да о том, как за руки они крепко держатся. Любил брата пресветлый, душой любил, как то средь братьев водится. Жив бы был Стигнард, так верней и не сыскать ему помощника, чем брат родной. Стал бы князю рукой правой Арнард, волю его исполнил в точности. Был бы жив князь наследный, то и младший бы в стольном граде остался, пока б домой не призвали. Не поехал бы дорожкой, где Эринка встретилась, не узнал бы девки забавной, не пылало б сердце пожарищем, так и жил бы себе легко да весело, с душой пустой, любви не зная.

Но пришла беда, а ей навстречу уж счастье катилось. А глаза у счастья цвета неба летнего, коса-то длинная, в кулак толщиной. А как стянешь с нее ремешок, так волосы плащом шелковым по плечам покатым и рассыплются, между пальцев змейками гибкими скользнут. Губы нежные крепче меда хмельного пьянят, а на вкус, что твоя ягода, алые да сладкие. Станом счастье стройное, грудью высокой взор пленяет, а шаг сделает, будто лебедь белая по воде плывет. Голос негромкий да ласковый, век слушать не устанешь. Вот оно счастье какое князя Арнарда. Как от такого откажешься, как на судьбу пенять станешь, что горем оно радость приманило? Стало быть, так на роду богами написано.

О жене вспомнил князь молодой, улыбка добрая на губах уж сияет, взор мечтанием туманится, а в душе тоска холодная. Как ты там, Эринушка? Покосился первак на пресветлого, головой покачала — вот она молодость. Ему б о страхе ночном задуматься, а опять об Эринке своей мечтает. Вот она любовь-то какая, вроде и радость великая, а только сейчас не ко времени. Хмыкнул Михай и опять к окну отвернулся.

Не видать никого, воя не слышно. Будто и нет угрозы да погибели. Будто спит деревенька сном праведным. Только ведь нет в деревне обычной тишины мертвой, всё одно звуки слышатся. То пес какой залает, то цепью громыхнет. Молодежь песню заведет, покуда женихаются. Ветер листвою зашуршит, мышь под полом заскребется, да комар докучливый писком душу тянет — вот как бывает. А тут же ни ветра не слыхать, ни мышей, ни комара противного. Одно слово — могила скорбная.

— Ты куда, пресветлый князь?

Обернулся Михай, а господин уж у дверей стоит.

— Недалече, — усмехается Арнард. — Тошно мне, на двор выйду.

— С тобой я, — заспешил первак, за князем последовал, да вдруг остановился, будто о чем задумался и назад повернул. — Тут покараулю. А ты далече не отходи, пресветлый.

Пожал плечами Арнард, перваку удивляясь, но кивнул и за дверь вышел. Стоит на крыльце, а сам думает, что выходить-то и не собирался, да и Михай отстал неожиданно.

— Будто остановил кто, — говорит князюшка, о недоброе заподозрив.

Вынул меч, а опять лев глазами не сверкает, сиянием врага не разыскивает. Странно всё, не нравится Арнарду. Однако же с крыльца шаг сделал, вновь стоит, оглядывается. Теперь о мече своем задумался. Неужто и его чары развеять сумели, ослепили зверя заморского? Как теперь на друга верного надеяться, как не оплошать без подсказки правильной? На себя лишь надеяться придется да на духов-защитников. А еще на богов мудрых, чай, не выдадут.

Собрался Арнард уж назад повернуть, да в доме до часа нужного схорониться, а слышит вдруг шорох тихий. Снова меч из ножен вытянул да к тени шагнул, защищать себя готовый, откуда шорох слышался. Ветку в сторону отвел да и замер, с места сдвинуться не может. Только не колдовством к месту князюшку прибило, то краса девичья. Такой красы Арнард и не видывал. Аж дыхание затаилось. Стоит пресветлый, вздохнуть боится.

А девка-то на князя обернулась, глаза-то и потупила, под ресницами длинными блеск лукавый пряча. Ручкой тонкой прядь светлую в сторону отвела да назад и попятилась. Она отходит, а князь следом завороженный следует. Руку к ней тянет:

— Постой, краса ненаглядная. Откуда ж ты тут взялась-то?

— Взяла вот и появилась, — отвечает девка, а голос, будто мед тягучий, так душу-то и заволакивает.

— Нельзя здесь ночью, опасно, — снова князь говорит. — Подойди, не обижу.

Девка из-под ресниц глянула, словно огнем обожгла, кровь взволновала да навстречу и шагнула. Поддел князя встала, в глаза ему заглянула, плечом повела, опять дыхания лишая. Меч из рук ослабевших и выпал, ладони на плечи девке легли да к Арнарду ее притянули. Глядит князюшка на уста сладкие, поцеловать желает. А девка-то льнет сама, крепкий стан руками ласковыми обвивает.

— Дозволишь ли, красавица?

— Отчего же и не дозволить?

«А Эринка моя смущаться б стала, коли б такое ей при знакомстве предложил», — и мысль эта вдруг водой холодной стала, так голову-то пьяную и прочистила. Девка уж на цыпочки встала, к устам мужским тянется, да только не спешит Арнард ее целовать. На девку смотрит, а перед глазами жена любимая стоит, укоризненно головой качает: «Что ж ты, ненаглядный мой, удумал? Любить одну меня обещался, а сам уж на другую заглядываешься, будто околдованный огнем черным в объятья ей упасть спешишь».

Сузил глаза князь, совсем уж очнувшись. И на улицу идти не собирался, и Михай на пороге отстал, и девке взяться-то неоткуда. Да и жене своей измены пресветлый не задумывал, о ней одной грезил, а тут, глядишь ты, будто о тревогах забыл совсем. Вот и спросил он у бабы доступной:

— Любишь князей, стало быть? А не обнимала ль ты жарко иного пресветлого?

— Поцелуй, скажу, — говорит та, а сама на князя лукаво поглядывает.

Как устоять против взгляда такого? Да только Арнард уж очнулся, и очи девкины ему вдруг змеиными показались. Да и красы-то нет вовсе, обычная она, много таких, Эринкиного мизинчика даже не стоит. Вот уж где краса душу греет, вот от чьего взгляда сердце заходится. Улыбнулся князь в ответ, а сам и думает: «Вот как, стало быть, Стигнард оберега лишился. Поверил колдовству поганому. Заворожили сокола, змеиными кольцами оплели да оберег и сняли».

Обнял ведьму Арнард крепче, к себе прижал, чтоб не вырвалась, да за волосы-то и ухватил, с силой дернул:

— Как брата моего от духа закрыла, карга старая? Как сородича вокруг пальца обвела? Дух не человек, ему так просто глаза не прикроешь.

Ухмыльнулась ведьма, зубы крепкие оскалила:

— Догадался, стало быть, покрепче братца оказался, поумней.

— У брата сердце свободным было, вот и поддался на усладу, что сама в руки шла. А мне есть, о ком помнить, кем любоваться. — И опять за волосы дернул: — Говори, проклятая, покуда живая, как духа обдурила?

— Поцелуешь, скажу, — хохочет поганая.

Усмехнулся и князь в ответ. Одной рукой ведьму за волосья держит, второй кинжал острый выхватил да к горлу бабе приставил. Поперхнулась смехом ведьма мерзкая, взором злобным на Арнарда смотрит:

— А чего бы и не сказать, — отвечает, — всё одно отсюда вам уже не выйти. Сами на погибель свою сунулись. Вот и братец твой, коли б нос в дела чужые не сунул, живой бы остался. А он дурака трусливого послушал, проверить решил, вот и скормили воронью его косточки.

— Как духа от брата оторвали?

Суров пресветлый, спуску ведьме давать не хочет, сильней на горло острием давит. Та молчать и не стала:

— Сам Стигнард духа отдал. Дух его отогнать от меня пытался, да только дурманом голова князя полнилась, вот и взъелся на защитника. Меня послушался, до домишки, где с тобой познакомились, дошел, там оберег и снял, как велела. Мне в руки сунул, Смил морок-то и накинул, ненадолго след княжеский ослабил. Оберег хозяина жарче стал, за ним дух и увязался. А нам много-то и не надо, возле дома уже были. Вот ловушка-то и захлопнулась. А дальше Стигнард и совсем послушный стал. Сам своих из деревни вывел, к болотам направил. Там их слуги наши и встретили, там смерть свою князь пресветлый принял, жизнь свою к остальным прибавил.

— Откуда взялись вы? Отчего раньше не проявились?

— Так ведь и не было нас тут, всего годик как сюда пришли, осели. В деревеньке нас принял, дом поставить помогли. А как силушка снова уходить стала, так и начали новую собирать. Годоков-то нам поболе двух сотен будет, вот и ходим по свету белому, жизнь себе продлеваем, да молодость бережем. То там подкрепимся, то тут души живые соберем. Всё ли спросил, князь пресветлый?

— Вторая деревня где? Мужик тот брату сказывал, что и вторую деревню губить начали.

— Так здесь она, недалече стоит, свои деньки доживаем. Как соберем все крохи, так дальше и отправимся. Оттого нам любопытные носы без надобности. Ни к чему это, чтоб по пятам каратели спешили, без них управляемся. И брат твой, и сам ты, князь, зря сюда приехали. Были нам князья ненадобны, мужичьем обходились, а теперь вы вот угрозы нам добавили. Из-за вас теперь скрыться придется, но так мы ж и скроемся, не впервой нам с мужем от охотников уходить. А тебе, как и Стигнарду, отплатим за вмешательство. Лучше б уж чарам моим поддался, легче б помирать было. Братец твой так и не понял, что не я его целую, а упырь в горло вцепился, так блаженным и помер. А ты всё-всё увидишь, муку смертную примешь, от страха криком изойдешь, да только спасения не выйдет. А теперь пойду я, после встретимся, за ножичек твой поквитаемся.

Руками лицо Арнарда обхватила, в глаза уставилась, да только тут и отлетела ведьма в сторону, вскрикнув громко, то духи не дремлют, сродника своего берегут. То один был, теперь уж двое на проклятую кинулись, хладом смертельным обожгли. Вот и дрогнула гадина, чары навести не успела. Вскочила ведьма на ноги, да прочь от князя бросилась.

— Ко мне! — кричит Арнард. — Нападение!

Сам к мечу подбежал, хотел за ведьмой кинуться, да опомнился — один в поле не воин. От крика его очнулись ратники сонные, веки тяжелые подняли, да из укрытия повыскакивали. Михай раньше всех рядом оказался, бежит к Арнарду, себя на чем свет стоит ругает — и чего вдруг на постелях вздремнуть удумал, за господином не пошел? Тут и жрецы со жрицами подоспели, уж руны охранительные зажигают, божьим словом от воли черной закрыть спешат.

— Вместе всем держаться, удали не поддаваться, о чарах помнить, — дает наказы князь. — Тяжко нам придется, только отступать некуда, из деревни нас не выпустят. Или изничтожим погонь лютую, или костьми сами ляжем.

— Веди нас, батюшка, не выдадим, — отвечают ратники.

— Жрецы, вам с колдунами разобраться надобно, мы лишь прислужников их рубить можем, против колдовства бессильные. Ищите, куда след волшбы потянется, там они и засели. Сами в ратный не кинутся.

— А коли тебе погибель, князь пресветлый?

— На то бить и будут, тем глаза и отведут, — отмахнулся Арнард. — Меня духи берегут и ратники. Как велел, так и делайте. С нами пусть жрица одна останется, чтоб морок отгонять, остальным искать злодеев, иного с вас не требуется. Мечами мы и сами махать горазды. Чем быстрей с врагом расправитесь, тем скорей напасти закончатся.

— Поняли, господин наш премудрый.

Слушает князя Михай, наслушаться не может, гордостью сердце за воспитанника полнится. Вот она, наука дядькина — не по вершкам пресветлый смотрит, в самый корень зрит. Славным быть ему правителем. Есть, чем душеньке потешиться. Лишь бы живым отсюда выбрался, лишь бы погонь колдовская не сгубила наследника Оларда, не извела на корню древа Эльгида. Но о том он, Михай, позаботится, да и помощников не сыскать надежней — души предков Арнарда. За князем молодым пойдут сородичи, беду отведут, от смерти закроют. Дадут боги, к рассвету все живыми выберутся.

Тут и дозорный руками машет, доклад сделать ему надобно.

— Не люди это, пресветлый князь! — кричит с крыши. — Псы это злобные.

— Стало быть, стаю на нас подняли, — кивает Арнард. — И от псов отмахаемся.

А по улице уж вой разносится, смрадом тянет. Не простой враг идет по души людские, с таким в честном бою не сойдешься, на равных биться не станешь. Накрыл князь голову шлемом островерхим, перчатки на руки надел, да меч сжал покрепче.

— С нами боги!

— Защити, Арида-заступница.

А как вышли из укрытия да к встрече подготовились, так луна за тучи и зашла, подлость людям сделала. Смрад чуют, рык глухой слушают, а увидать, где погибель стоит, не могут. Тут жрица Аридина руки вскинула, на перстах кольца сияют ярче солнышка. Взвились в небо огоньки белые, землю осветли, да так над улицей деревенской и зависли, падаль смердящую взорам открыв.

— Ох, ты ж лихо, — охнул Агрей, среди воинов затесавшийся. А сам уж светынь-траву заговаривает, свету добавляет.

Глядят люди на морды оскаленные, морды пакостные. Были псы да все вышли. Гнилью костяки покрыты, шерсть комками с тел свисает, глаза огнем красным горят. У кого ребра видать, кто на трех костях хромает, а кто и вовсе на брюхе порванном ползет. А впереди самый здоровый пес — вожак ихний. Не морда — мясо гниющее, а в нем червяки копошатся, псину жрут. Уха одного вовсе нет, второе рваное, бока разодраны, да хвост позади безвольный мотается. И смотреть на стаю отвратно, и отвернуться никак, вот и плюются воины с князем вместе, такого потом во снах бы не привиделось.

Задрал голову вожак да воем утробным улицу и огласил, жути еще нагоняя. Зарычали мертвяки злопакостные, да на людей и кинулись.

— Не разбегаться! — кричит князь. — Поодиночке быстрей отловят.

Налетели псы дохлые, в горло метят. А пока от одного воины отмахиваются, двое других уже на руках виснут, завалить пытаются. Только стая-то не так-то и велика, вот и рубят их ратники нещадно, пока один воин отбивается, второй уж голову чуди рычащей срубает. На князя разом пятеро кинулись, да так по сторонам и разлетелись. Двоих перекорежило, третьего на кол в заборе насадило, четвертому Арнард башку снес, а пятого Михай на себя забрал, на куски кромсает. Чудь хоть и страшная, а мечу острому податлива, так на части и разваливается. То тебе не плоть живая.

Уж вроде и отмахались, стаю гнилую искромсали, да тут один из ратников криком страшным закричал. Обернулись люди, а на них уж из-за заборов новая напасть лезет. Принесла воля злая деревеньки погибельной жильцов бывших. Глаза — бельма пустые, пальцы скрючены, космы ветер треплет. Тела рваные, как у псов искромсанных. Только девки целые да хитрые. Родня их стадом на ратников кидаются, а эти подходить не спешат, в круг смертельный заманивают. А как отобьется кто от дружины, так и наваливаются.

Слышит Арнард крики своих ратников, а помочь им ничем не может. Вот и еще один в крике заходится, в руки девок пакостных попавший. Ох, и ярится князюшка, ох, и гневается, на мертвяках зло вымещает. Уж и смотреть на них привычно стало, и к смраду притерпелся, да только усталость всё больше. Меч его тяжестью налился, руки к земле тянет, а пресветлый вновь и вновь его поднимет, от нежити отбивается.

Рядом Михай пот утирает да снова в бой кидается, жрица двумя мечами короткими головы гниющие сносит. Не бьется, будто танец танцует, заглядеться бы, да только мертвечина взор застит, руки когтистые к горлу тянет. Вот уж еще до ратника добрались, разом трое навалились. Двое за руки держат, третий в щеку зубами вцепился. А там уж и Агрей закричал, свалила сыскаря сила черная, отбиться и моченьки нет. После и жрица вскрикнула, когда одна из девок мгновение выждала да на спину прислужнице и прыгнула. Не спасла дочь свою Заступница.

— Где жрецов до пор этих носит? Неужто не видят следа колдовского? — в сердцах кричит Арнард.

Уж больно людей верных терять не хочется, вот и злиться князь на прислужников божьих. Его-то духи охраняют, нет устали, а дружинников всё меньше, всё чаще крики надрывные слышатся. Сколько людей в каждом доме жило? Где и по две семьи умещались, вот и лезут проклятые, плоть горячей требуют.

— Как ты, Михай?

— Жив еще, князюшка.

— Ты держись, друг верный.

— Держусь из сил последних.

— Еще силы найди, уж больно отца второго схоронить не хочу.

И от слов пресветлого, будто ожил первак, сил набрался. Отцом назвал воспитанник, есть ли признание лучшее? Вот и рвется снова в побоище, гнилую требуху руками голыми рвать готов.

— Кто выживет, тому злата шлемы полные! — кричит князь Арнард.

Пусть сейчас не до золота, а всё лучше, чем пустых уговоров слушаться. Вот и встали спина к спине дружинники, чудь поганую добивая. И князь с Михаем друг к другу прижались стоит, на оставшихся мертвяков смотрят зорко. Вскоре одни девки из нежити остались. Стоят вокруг воинов, смотрят на них, ухмыляются. Тяжело дышат ратники, пот с лиц утирают, отдыхом коротким наслаждаются. А девки-то поганые устали не знают, сил в них на сто дружин хватит. Вот и скалятся проклятые, будто победу чуют.

Вот одна вперед вышла, с плеч платье стянула, срамом хвастается, завлекает. Да только кто ж мерзость-то возжелает, коли рожа в крови, а глаза, словно угли тлеющие светятся. Вот и ратники только кривятся, да на землю сплевывают. Им такого даром ненадобно. А дурры мертвые уж все заголяться начали, перед мужиками срамно двигаются, отвращение вызывая. Не сдержался один, отвернулся, тут-то хитрая тварь на него и прыгнула. Не желанием, так тошнотой взяла.

А за первой вторая пошла на спину товарища не прикрытую. Третий на помощь кинулся, тут-то на него две еще и навалились. Кричат воины, помощи просят, да только не велит Арнард:

— Кто товарища оставит, за двоих перед богами в ответе будет. Стоять, как стояли, с нечисти глаз с них не спускайте.

Обернулась к нему девка ближайшая, да вперед и шагнула. А как шаг сделала, так на три назад и отлетела, духи-то не дремлют, вот и снова выручили раньше, чем беда приключилась.

— Хорошо тебе, князь, с такими-то стражами, — один из воинов воскликнул. — Один бы мог на чудь пойти, один бы и справился, а ты нас на погибель отправил.

Тут Михай и взъярился:

— Как смеешь ты, пес брехливый, господина стыдить? Коль поджилки трясутся, то беги, что есть мочи, авось, не догонят. А жалованье ты брал не для того, чтоб в постелях мягких бока отлеживать. На службу сам пошел, никто не неволил. Монеты пригоршнями загребал, не жаловался, на мед и баб непотребных тратил. А как поработать пришлось, так дитем малым сделался, подотри, мамка, сопли.

— Я монеты за службу брал, ее и служил честно, — отвечает дружинник.

— Вот и служи дальше, коли честь от страха в штаны не выпала.

— Всем молчать! — гаркнул пресветлый. — Только тварей приманиваете.

И верно, пока первак с дружинником лаялись, подкрались ближе девки мерзкие. К земле, как звери припали, глаз с людей живых не сводят. А тут еще и павший дружинник шевелиться начал, а за ним второй поднимается, а глаза-то бельма пустые, на товарищей недавних уставили.

— Вот же Дух Черный! — Михай закричал. — Вот и еще потеха подоспела!

— Коли еще и эти поднимутся, не выдюжим, — князь хмуро отвечает. — Где жрецы проклятые?!

А нежить-то на ноги встает, на живых с голодом поглядывает. Тут и девки в бой пошли, всем скопом на воинов и кинулись. Бьются они, богов в молитвах поминают. Видать, и вправду час последний пришел. Не солгала ведьма, когда не отпустить обещала. Вот и полягут воины, князем старшим на расправу отправленные. И не будет княжеству наследника, последнего сына сейчас потеряет. Сильны духи, да только обложили пресветлого, будто зверя какого. То по щеке когтями проедутся, то в ногу зубами, будто псы вцепятся. Уж и Михай сдавать начал, да и сам Арнард из сил последних стоит, зубы от усталости скалит. Не видать ему жены своей более, не услышать голос нежный, не коснуться волос шелковых, так и уйдет без прощания.

— Прощай, голубка моя, — шепчет пресветлый, с женой любимой прощаясь. К смерти скорой уже приготовился.

Еще пару раз взмахнуть мечом успеет, а там уж поднять его и не сможет.

— Прощай, сын названный, — хрипит первак. — На том свете свидимся.

— Держись, Михай, богами молю, держись! — кричит ему Арнард.

Кричать-то кричит, а самому на ногах уже стоять тяжко. Вот и еще два дружинника под мертвяками криком заходятся, о помощи молят. Да только как же помочь несчастным, когда с места не сдвинуться, сквозь нежить не пробиться? Отбросил меч Арнард, за кинжалы схватился, всё полегче будут, с ними еще немного протянуть можно.

Подскочила к князю девка мерзкая, снизу вверх поглядела, оскалилась. Уже прыгнуть на пресветлого хотела, да вдруг руки вскинула, да деревом срубленным на землю и рухнула. А за ней еще одна, а там и следующая. А после и мертвяки изгрызенные оседать начали, так друг за дружкой и попадали. Стоят люди, вокруг себя озираются, тому, что видят, не верят.

— Неужто всё? — сипит один из ратников.

— Нашли колдунов? Жрецов работа?

— Уходить отсюда надобно, — Арнард велит, меч свой поднимая. — Нечего посередь гнили этой стоять, новых утрат дожидаясь.

Не стали спорить воины. Друг за друга держатся, кто жив остался, подальше от мертвяков уйти норовят. Князь первака на себе тащит, с тревогой спрашивает:

— Живой ли, Михай?

— Кажись, живой, — тот отвечает. — Не понял еще. Как пойму, так доклад и сделаю.

— Живой, стало быть, — усмехнулся Арнард.

Уже два дома прошли, как на них жрец и жрица вышли. И у них есть павшие… Из трех жриц одна только и осталась целехонькой, две другие в бою полегли. Будет им почет у Заступницы, честь свою не уронили дочери Аридины. Да и жреца павшего Бавлин милостиво встретит, и воинов всех, кто ночью этой жизнь за дело правое отдал, всех боги в объятья примут.

Глядит князь, ведут жрец со жрицею ведьму злобную. На чем свет браниться поганая, слова мерзкие по ветру бросает. Да только нет у ней больше силушки, на шее обруч надет от черных сил заговоренный. А на обруче замок висит со знаком Аридиным. Была ведьма, стала баба простая.

— Колдун где? — спросил Арнард.

— Нет его больше. От проклятия Бавлина прахом рассыпался. От него вся сила шла, эта чары наводила.

Поглядели друг на друга воители, да руки и пожали. Справились с заразой пакостной.

— С рассветом деревню вторую найти нужно, поглядеть, что там с людьми сделалось. Авось, живые остались, так сказать им об избавлении. А деревню проклятую огню предать, чтобы от погони черной даже памяти не было, — так решил Арнард, спорить никто и не стал.

Да и небо уж светлеть начало, вот и зорька близко. До зари управились, жаль не все выжили. Да только павшим и почет, и слава. Завтра же в храмах и скитах задымят курения, погибших воинов поминая. Молитвы за души их в небеса унесутся, а награду им сам Бавлин выдаст. Быть им одними из первых в его воинстве. В это живым верится.

Посмотрел на ведьму князь пресветлый, а та с него глаз не сводит. Так и жжет взором темным. Усмехнулся Арнард:

— А ты говорила, что не выстоим. Выходит слава-то за нами осталась. Нет у тебя больше не жизни долгой, ни мужа пакостника.

— У меня мужа нет, — ведьма ему отвечает. — Но и тебе счастливым не быть. Как я Смила своего не увижу боле, так и тебе жены твоей не видать. — Сказала, прокляла будто, ухмыльнулась только: — Последний вдох со Смилом моим разделила.

Побледнел вдруг Арнард, за грудь схватился. А как к ведьме подступил, так яростью и зажегся:

— Что сказала, проклятая?!

— Говорю, что видела. На дне речном лежит жена твоя. Не быть тебе, князь. Счастливым боле. В огне гореть, как я, будешь. Только мой-то до пепла выжжет, а твой тебе такой милости не даст. Сказала же, что болью захлебнешься, вот кричи криком, князь, только горю уже не поможешь.

— Лжешь, подлая! — воскликнул князюшка. — Покоя из мести лишить хочешь! Не верю я вороньему карканью.

— А мне то без разницы, — усмехнулась ведьма. — Мне твой крик уже — музыка сладкая. А как о горе твоем подумаю, так и вовсе помирать нестрашно. Сполна за Смила ответишь, пресветлый.

И пришел бы ведьме конец легкий, да жрец ее от гнева княжеского закрыл.

— Пусть народ судит проклятую, пусть на части рвут, камнями закидают. А что останется, то в огне сгорит.

Отшатнулся Арнард, головой мотнул, слова ведьмины отгоняя, да только в ушах всё одно звучат.

— Утонула! — снова ведьма кричит. — На дно пошла твоя Эринушка!

Жрец посохом Маркею и ударил, с ног сбил, лишил сознания. Михай к князю спешит, за руку схватил, заговорил жарко:

— Лжет же мерзкая! Откуда знать она может?

— Она жену мою по имени назвала, — отвечает Арнард хрипло. — Имя откуда знать могла?

— Так может подслушала? Мы с тобой Эрин поминали.

И вроде прав первак, да только на душе спокойней не становится, лишь жарче огонь разгорается. Взором шальным на Михая Арнард смотрит, ни о чем ином уж думать не может.

— Старшим будь, верный друг, а мне мочи нет ждать возвращения. Сейчас отправлюсь. И без того душа тревожится, теперь уж и вовсе покоя лишился. Нет морока больше, скоро до города стольного доберусь, а вы следом езжайте, как наказ мой исполните.

— Так ночь же еще…

— Лишь бы не ночь на веки.

Видит первак, не остановить ему князя. А после мертвечины ходячей и зверье дикое уже добрым кажется. Вздохнул Михай да рукой и махнул.

— Пусть боги с тобой будут, князюшка.

— На богов только и уповаю.

Сказал это Арнард да за конем своим побежал, до ночи еще спрятанным. Люди еще с места сдвинуться не успели, а князь уж в седло вскочил да прочь от деревни помчался. Чтобы ни было, но Эринку не выдаст. Коли надо и отцу поперек встанет.

— Лишь бы солгала ведьма проклятая, — шепчет пресветлый, коня погоняя. — Сохрани, Заступница!