Глава 13

Вот уж шесть дней прошло, а князь пресветлый Арнард с дружиной своей по болотам кружит, следы врагов ищет. Сыскари носом, будто псы, в землю уткнулись, инструмент достали, вкруг себя разложили, да ничем князюшке помочь не могут. Уж и так искали, и эдак, только нет ни следочка, ни зацепочки. Жрецы да жрицы молитвы возносят, словом божьим тропы обыскивают, да и им ответа нет.

— Что ж за проклятье такое? Как посередь земли родной деревенька одна затаилась? Как от взора прятаться может?

— Сыщется, господин, на голову встанем, а найдем.

— Хоть колесом ходите, но чтоб была мне деревенька.

— Сделаем, пресветлый батюшка.

Вот и ищут сыскари да прислужники божьи. Да вот только, будто кто кругами их водит, то в топь, а то из леса прочь выведет. А как против воли чужой идти хотят, так беда за спиной стоит, погибелью угрожает. То стая волчья на лошадей кидается, а то и воронье на головы кидается, так и норовят глаза выклевать. Да кто ж им позволит? Вскинут луки ратники, поднимут жрецы посохи, да и отходит опасность, только всё одно за плечом стоит, часа своего дожидается.

Уж измаялись люди, кони и вовсе ноги переставляют, от запасов только крошки остались, а князь всё отступать не велит

— Найдем злодея, будет нам отдых.

Сказать-то легко, да сделать сложно. Тяжело людям, а только Арнарду всех тяжелее. Гложет тревога душу пресветлого, тоска иссушает. Развернул бы коня быстроногого, да поскакал назад, с ветром споря, но дела правого не бросишь. Летит душа птицей легкою к городу каменному. А в городе том дом стоит, где сердце княжеское осталось. Горюет оно, печалью полнится, мужа любимого призывает. И нет тому сердцу защитника, в болотах застрял, лиходея сыскать не может.

— Как ты там, Эринушка?

Стыло в груди, будто стужа лютая кровь льдом сковала. А уж в голове мысли тяжкие, как пчелы кружат, жалят сомнениями. Сдержала ли слово сестрица, не прознал ли правду батюшка? Как Эринка живет-поживает? Не обидели ль… не сгубили?.. И от таких размышлений и вовсе завыть хочется, да нестись назад, сломя голову. Да только как бросишь тех, кто стоит за плечом, кто князю своему доверился? Вот и смотрит хмуро Арнард, новый день промедлений проклинает.

А на душе своей таит воспоминание, никому не рассказывает. Да и было ль то, или пригрезилось? Приходила ль Эринка, рукой ласковой по щеке гладила, или же сон всё пустой? Сказала, что Аридой свидание им дарено, а как поцеловал, так и рассеялось видение, как морок наведенный. Вот и гадай тут, то ли и вправду милость, богиней ниспосланная, а то ли колдуна злого шутки.

Уж сколько раз впереди деревенька мерещилась, а как пойдут к ней, так и исчезнет, один лес вокруг. Точно глаза отводят. Смотришь косо, видны дома рубленные, а как прямо поглядишь, так и нет уж домиков.

— Ох, ты ж, Бавлин, бог-покровитель…

Сидел у костра князь, а вдруг на ноги и вскочил.

— Сыскари! — зычно крикнул.

— Тут мы, князь пресветлый.

Стоят Хал да Агрей, на господина предано смотрят. А Арнард уж снова задумался, мужиков не замечает, ну и они не шелохнуться, ждут, что князь им скажет. А пресветлый-то аж глазами сверкнул, как за мысль свою ухватился. Неверно ведь ищут. То морок развести хотят, то идти по указаниям, да только зря это всё. Уж сколько раз пытались, а всё мимо. По-иному тут надобно!

— Доставайте свои премудрости, да вновь дорогу ищите, ту, что к мороку ведет. Как сыскали его, помните?

— Как не помнить, князь пресветлый? Уж несколько раз так выходили.

— Вот и снова мне морок тот откройте.

— Как господину желается.

Подошел к Арнарду Михай, взглянул на него с любопытством.

— Что задумал, пресветлый?

— Дадут боги, сегодня в деревеньку въедем, — отвечает князь, а сам улыбкой хмурый день осветил, будто солнышко. — Есть ли у нас зеркало, Михай?

— Так не бабы, чай, — пожимает плечами первак. — Пятерней причесался и ладно.

Поглядели тут друг на друга Арн и Михай, да к жрицам и обернулись. Где ж еще им баб в лесу сыскать? А вон они стоят, рука об руку уже шесть дней с дружиной ходят. Усмехнулся первак да и пошел к Аридиным прислужницами безделушку выпрашивать. Глядит ему вслед Арнард, а сам о своем думает. Коли деревенька-то от прямого взора прячется, то будет искать ее через зеркало. В отражении, глядишь, и явится. А там уж и жрецы свое дело сделают, дорогу очистят.

— Нашли, пресветлый князь.

Обернулся Арн, стоит за спиной его Хал, сыскарь из Эринкиной деревни. Справный мужик, дело свое знает, доволен им Арнард. А тут и Михай вернулся, зеркальце в затейливом окладе протянул. Сразу видать, что женская игрушка. Приложил ладонь к груди пресветлый, да жрицам и поклонился.

— По коням! — воскликнул князь и первый к жеребцу своему направился.

Ох, уж и нетерпеливо ему сделалось. Так и хочется догадку свою проверить, угадал ли загадку узнать. Вот и смотрит на людей своих, что спешат, собираются коршуном. А его нетерпение уж и другим передаться успело. Устали они по лесам да болотам кружить. Лучше уж враг, да лицом к лицу, чем вот так вот ходить да путаться. А как готова дружина была, так с места-то и сорвались.

Сыскари впереди, им путь знаком, князь за ними, а остальные следом скачут, от пресветлого не отстают. В руках сыскарей указайки стрелками вертят, путь-дорогу показывают, а мужики их словами мудреными подстегивают. Вот уж и холм знакомый, а за ним дорога опять в траве теряется, будто снег по весне тает. Моргнешь, и нет ее, словно и не было. Только враки это всё, есть дорога наезженная, злыднем черным спрятанная. Вот и дома вдали показались, да и пропали из виду, как будто рукой стер кто.

— Всем стоять! — крикнул Арнард, а сам с коня-то и спешился.

Достал зеркальце, спиной к мороку встал, да и выругался словом бранным. Не видать. Подумал и боком повернулся, деревенька и отразилась. Стоит проклятая, а дорога к ней лентой светлой бежит, путь указывает.

— За мной езжайте, — велел князь.

Идет он то боком, то спиной повернется, а сам с зеркала взгляда не сводит, за деревней следит. Стоит себе она, с места не сдвинется. Так и прошел полпути, дружине дорогу указывая. И дальше б пошел, да только, глядь, сорока летит, крылья по ветру распластав. И ни куда-нибудь, а к пресветлому прямехонько. Так сверху и налетела, в зеркальце лапами вцепилась. Отмахивается князь, отгоняет воровку, а так еще и клюнуть Арнарда норовит.

— Отклонись, пресветлый князь! — одна из жриц вскрикнула. А сама уж стрелу на тетиву тугую накладывает. — Пригни голову!

А куда ж тут пригнуть, коли птица, как клещами вцепилась. Да только не на того напала, верит Арнард людям своим, а жрицам и тем паче. Вот и кричит в ответ:

— Стреляй, не промахнись!

А сам зеркало и выпустил. Взлетела сорока с добычей, да камнем на землю и повалилась, стрелой острой пронзенная. Подошел князь к воровке, зеркальце обратно забрал. Глянул, цело зеркало! Погрозил кулаком пресветлый колдуну неизвестному, да снова по дороге невидимой двинулся. Через плечо глянет, пусто, а как к отражению повернется, на месте стоит, дожидается.

До деревеньки уж немного осталось, да небо вдруг туча черная заволокла. Летит туча против ветра, карканьем грозным людей пугает. Сорвался с места Михай, к князю бросился, а за ним и жрец спешит, посох свой вздымает. Двое других ратников спешат защитить, жрицы к Ариде взывают, о помощи Заступницу просят. Просить-то просят, а сами стрелы особые из колчанов тянут да на тетиву накладывают. Огонь-бабы. И душе слово доброе скажут, и голову с плеч, не глядя снесут. Такова и богиня их, Арида- заступница, что подле мужа Бавлина с луком золотым стояла, да стрелы из огня во врагов пускала. А коли Матушка защитить оружием может, то и дочерям ее грех войн бояться. Вот и стали жрицы всем известными воительницами, на поле брани таким не каждый слово поперек сказать сможет.

— Благослови, Матушка! — закричала жрица старшая, да стрелу свою и пустила.

А стрела-то вдруг на трое размножилась да огнем и вспыхнула. В стаю черную врезалась, грозную силу-то и порушила. Загорелись птицы первые, на землю так комками горящими и рухнули. Разлетелось воронье, верной смерти убоявшись, по небу кружит, галдит, с высоты на людей поглядывает. А там уж новые стрелы заговоренные к небу летят. Жрецы слова говорят непонятные, посох над головой вздымают, не пройдет враг крылатый.

Тут и бросились вниз птицы злые. Нацелили когти да клювы на людские лица, да так и взмыли снова вверх, на щит невидимый наткнувшись. Стреляют из луков жрицы, ратники тоже в ворон метят, да только меньше их не становится. На место одних другие прилетают. Сколько уж стрел извели, сколько руками махали, мечами птиц прорвавшихся сквозь заслон разгоняя, а не улетают они, только множатся.

— Не ворон бейте! По что зря силу и стрелы тратите! — кричит людям князь Арнард. — Заклятье черное снимайте, оно их держит!

— И то верно, — кивнул жрец, что пресветлого с Михаем спасать бросился. — Аркан-то углядеть проще, сейчас, князь пресветлый, мигом делу поможем. Благослови, Отец наш, Бавлин.

— Закоснели совсем, — бранится Арнард негромко. — Коль бед не бывает, то и думать ненадобно.

— Правда твоя, господин, — кивает Михай. — Забыли жрецы местные, что не только для обрядов богами поставлены. Слова священные учат, а как управляться с ними, не ведают. Надо бы пошевелить прислужников. А то лихо какое, а они без смекали да умыслу.

— Гнев божий-то предреку, — ворчит на первака жрец бородатый, — будет тебе умысел.

— Делом займитесь, чем собачиться! — прикрикнул на них Арнард. — Ну что там? Видишь аркан воли черной?

Достал жрец из глаза стекло круглое, через которое на стаю глядел, да и кивнул.

— Вижу. Силен враг наш, надобно сестриц кликнуть, а братья пускай дальше щит подержат, им оно сподручней. К заступнице мольбу обратим.

— Так зови! Речи потом говорить станешь.

Сердится Арнард, а Михай рядом усмехается, на ворон поглядывает, а чуть что, от господина птиц, чужой воле подвластных, прочь отгоняет.

— Сестры! — выкрикнул жрец голосом сильным. — Ко мне спешите!

А жрицы-то раскраснелись, огонь в крови уж пляски пляшет, того и гляди, за мечи схватятся, да пойдут головы рубить. Кому только — неведомо.

— Сестры! — гаркнул князь пресветлый.

Жрицы и послушались. Луки за спины повесили, да коней к князю направили. А как подъехали, так и узнали, чего от них надобно. Спешились да вкруг жреца и встали, за руки взялись, круг усилив. А жрец посох над головой взметнул, слова заветные рокочет. Жрицы взгляды под ноги себе устремили, молитву свою нашептывают, на шеях их обереги с глазом Матушки светом зеленым разгораются. Охватило сияние прислужников божьих, по земле растеклось, а после жреца и окутало. Поползло по телу прислужника, да к рукам его перебралось, а оттуда в посох втянулось, руны зажгло, да в небо высокое и умчалось, с конца посоха сорвавшись. Полыхнуло в небе, будто молния сверкнула, даже гром людям послышался. То, видать, Бавлин гневается на супостата, что деревеньку в полон взял. А как погасли последние всполохи, так и разлетелись вороны, от людей отстав. Опять князюшка прав оказался, недаром жил при дворе самого владыки государства ихнего. Не зря Арнарда с детства хитрым лисом прозывали, нашел-таки лазейку.

— Теперь сюда гляди, — велел пресветлый, да зеркальце жрецу и сунул. — Видишь?

— Вижу, батюшка, — кивает тот. — Стоит деревня.

— Чужую волю видишь?

— Не вижу пока, князь пресветлый.

— Значит, ближе подойдем, еще раз взглянешь, — велел Арнард и к деревне, что в зеркале показалась, направился.

И снова за ним люди двинулись. Да только власть жрецова не понадобилась. Как шагнул князь к околице, так и спал морок. То ли такова разгадка была, то ли колдуна желание.

— Мечи достать, — приказал князь, да свой затейливый меч первым из ножен и вытянул и на голову львиную поглядел.

Спит зверь иноземный, глазами не светится. Нет тут, видать, угрозы пресветлому. Кивнул головой своей рати князь Арнард, да и вошли они в деревеньку. А там тишина стоит мертвая. Опустели дворы, не видать людей перепуганных, и скотина не кормленная криком не заходится. Идет князь, на дворы поглядывает, псов взглядом ищет. Ратники в дома заглядывают, хозяев кличут, только нет ни псов, ни хозяев, ни скотины. Вымерла деревенька-то.

Уже из конца в конец прошли ее жрецы и ратники, назад повернули. Глядь, а у забора последнего бабка стоит древняя. Космы белые ветер колышет, пальцы, будто кость кожей обтянута, за колья держатся. Из всех зубов один только и остался. А из-за спины старухиной дед выглядывает, еще старее своей бабки кажется. На гостей незваных с опаской поглядывают, первым заговорить не торопятся.

Снова взглянул на меч свой пресветлый, спит лев по-прежнему. Вот и убрал его в ножны Арнард, а сам к старикам направился, в пояс поклонился, почет оказал. Старость завсегда свята. Тому не отец учил, то Михая наука. Вот и не стыдится князь молодой простому люду поклониться, да в помощники призвать.

— Здоровья вам, люди добрые.

— И тебе не хворать, — шамкает бабка. — Кто ж такие будете и по что на погибель нашу заехали?

— Князь я, — отвечает Арнард, — Оларда пресветлого сын младший, теперь уж и единственный. Что за дела недобрые творятся в деревне вашей? Отчего дворы да дома пустыми стоят?

Вздохнула тут бабка протяжно, головой покачала, да и утерла глаза слезящиеся ручкой сухой. Дед ее вперед вышел, князю поклонился:

— Не осталась никого, пресветлый князь, — говорит. — Одни за другим и повымерли. А кто и выжил, те далече бежали, где сыскать их не сказывали.

— Отчего же бежали, дедушка?

— Так знамо дело, от черной погибели, — со значением дед отвечает. — Мертвяки ночами тут так и шастают, души живые собирают да собой к хозяину тянут. Поначалу девок извел проклятый, а те уж за своими пошли.

— Отчего же девок первыми брать начал? — спросил первак, рядом с князем вставая.

— Так понятно же, — махнула рукой старуха. — Чистые они, не тронутые, и на чары податливые, вот и сманили одну за другой. А там уж, как псов, по родным домам пустили. А кто ж ей откажет, коли под окном стоит да смотрит жалобно? Душа-то родная и дрогнет, двери-то и отопрут. А там уж, глядишь, и семейство всё полегло.

Хмурится князь пресветлый, рукоять меча с силой сжимает. Слушает он бабку с дедом, а в самом гнев кипит. Так и не сдержался Арнард, воскликнул сердито:

— Отчего молчали? Ни князю Оларду, ни жрецам не поведали! То девки пропадать начали, то мор на людей напал, а в стольном граде да скитах и храмах про то не слышали. Неужто терпеть да от страха трястись легче?

— Так ведь князь-то высоко сидит, станет он разве простого мужика слушать? — вздохнул старик, головой покачал. — А жрецам-то разве справиться с напастью этой? Под носом у них, вон, страсти творятся, а боги-то молчат, ни словом им не укажут.

Не стерпел таких слов пресветлый, да на старость кричать не стал. Отошел, чтоб дух перевести. Это что же выходит? Сидит в дворце своем князь, земли свои от бед защищает, а народ подойти к нему опасается? Как же хозяину за домом смотреть, коли жильцы его за дверями тише мышей сидят, не шевелятся, у кого беда какая — не скажут. Или же не в народе простом дело?

Заносчив князь Олард, на мужиков свысока глядит, про то Арнарду хорошо известно. Вот и мужика того, что с деревни этой не в себе прибежал, один только Стигнард и выслушал, бедой проникся. Отец же гнать взашей приказал, за безумного принял. А после Стигнарда ратники искали, да жрецы к богам взывали, только тело мертвое учуять так и не смогли. Побрезговал отец к помощи народной обратиться, сына младшего ждать решил.

Это Михай учил, что простым народом гнушаться не следует. Ты людям раз поклонишься, а они тебе потом сто раз службу верную сослужат. Коли знают, что князь им — отец родной, то сами, будто ростки к солнышку потянутся. Вот и призвал младший князь сыскарей, не погнушался себя мужиками окружить. И сейчас они полдела сделали. Так может и вправду люди убоялись к пресветлому идти? А в жрецов не поверили, молча терпели, пока самим кости сложить не довелось. И всё ж таки не понять этого Арнарду. Словно скот на убой шли, покорно голову склонив, один только смельчак на всю деревню и нашелся, выходит.

Волосами тряхнул князь пресветлый, думы свои отгоняя, и назад к старикам вернулся. А там уж Михай допрос свой ведет:

— Что ж вас, люди добрые, сила черная не тронула? И по что сами в гнилой деревне остались, не спешите ноги унести отсюда?

— Да куда ж нам, пням старым, деваться? Нам и без того век недолгий остался, тут и помрем на родной земле. Оттого и лиходею ненадобны были, что силы живой в нас кот наплакал. Одной ногой уж в могиле обитаемся, вторую никак до нее дотащить не можем. Вот и выходит, что одни мы колдуну-то и не глянулись, мимо нас чудь ходит, носом не ведет.

— А вторая деревня, — вспомнил тут князь. — Слыхивал я, что и в другой деревеньке люди гибнуть начали.

— Так ведь нет тут деревень больше, — отвечает старуха, — одна наша стояла, другие-то в стороне от нас будут. Испокон веку стоим тут особинкой.

Снова отошел в сторону Арнард, задумался. А ведь мужик тот сказывал Стигнарду, что дитя свое в соседней деревне оставил, а там уж тоже девки пропадать начали, беда, мол, нагрянула. Мужик лгал, или бабка с дедом? Ежели мужик, то и вовсе выходит, что заманили сюда брата на погибель лютую, а ежели старцы, то надо причину сыскать, зачем князя дурят. Да и странно это, всех извел колдун, а их не тронул. А ежели с иной стороны глянуть, то верно они говорят, в них жизни осталось на три вдоха, по что проклятому душегубу такие? Он и без того полной пригоршней силушки тут хлебнул, двумя стариками мог и побрезговать. И вроде ладно всё, а не дает покоя князю деревня вторая, хоть опять с зеркалом ходи, выглядывай.

— Мы тут на ночь останемся, — решил Арнард. — Поглядим, что за дела тут творятся.

— Разумно ль? — качает головой Михай. — Один ты у нас остался наследный князь.

— Иного что предложить можешь? — спрашивает пресветлый. — Отцу лиходее до зарезу надобен, а я землю очистить от погони хочу. За деревню выйдем, вновь не у дел останемся. Тут ночевать будем, домов, вон, множество, выбирай, какой глянется.

И опять покачал головой Михай, больно уж не хочется воспитанника своего на потеху колдуну отдавать. А тут и жрец подошел к князю с его перваком.

— Погляди-ка старцев этих, — велит негромко Арнард. — Странно всё, сомнения гложут.

— Поглядел уже, — говорит прислужник Бавлина. — Не видать на них ни арканов, ни черных умыслов. Да и вся деревенька чистая. Не пойму я, где след поганый найти. Быть может, сыскари большего добьются?

— Пусть поглядят, — одобрил князь да мужиков и кликнул.

Хал да Агрей поясной поклон отвесили, снова струменты свои хитрые достали. Отрядил им в помощь пресветлый десять ратников да жреца со жрицей, а сам опять к старикам вернулся. Остались вопросы у князюшки, а задать их больше некому. Вот и шагнул в калитку кособокую. Михай со жрецом отставать не стали. Кто ж еще о наследнике позаботится, как не дядька верный да прислужник божий? Вот и идут за пресветлым, словно телки на привязи. Куда он, туда и охранители его вышагивают.

— Пригласишь ли в дом, хозяин? — Арнард спрашивает.

— А чего ж не пригласить? Честь великая у себя князя принять, — говорит старик, рукой на дом указывает. — Только нет у нас угощенья-то. Старуха моя уже в немощи, да и снеди мало.

— Мне угощений ненадобно, — отвечает пресветлый, — порасспросить вас хочу.

— На слова не скупые мы, — дед ощерился, — этим накормим досыта.

— И на том спасибо, люди добрые.

Усмехнулся князь да за стариками в дверь вошел. А дом-то стар совсем, кругом сквозняки да дыры, хоть руку насквозь высовывай. Что хозяева, что жилище их, подуй на них, и развалятся.

— Не обессудь, князь пресветлый, не дворец у нас каменный, домишка, вот, вместе с нами век свой доживает.

Махнул рукой Арнард и на лавку сел. Старик напротив устроился, а бабка к печи заковыляла, за ухват схватилась. Да только заметно князю видать, что суета эта для порядку. У простых людей сиднем сидеть не принято, они в делах да заботах, словно пчелы жужжат. Вот и бабка по обычаю себя хозяйкой показать хочет. Улыбнулся пресветлый, не тая издевки, хмыкнул по-доброму. Однако ж не на старуху суетливую любоваться пришел сюда Арнард, вот и перешел к делу, далее разговора не откладывая.

— Как звать тебя, отче?

— Смилом зови, — отвечает старик. — А бабку мою — Маркея.

— А скажи мне, Смил, будь любезен, объявлялся ли в деревне вашей старший сын князя Оларда — Стигнард?

— Был князь, — кивает старик. — А с ним ратники да жрец суровый. По менее твоей рать, стало быть. Ходил всё, расспрашивал, душегуба искал. А как ночь настала, крики послышались да мечей звон. А утром уж и не было пресветлого, в деревню не вернулся. А коли и возвращался, то мы не видели. Дальше дома своего не ходим.

Слушает Арнард, кивает. За один день, выходит, сгинул Стигнард. Ночью со злодеем схлестнулся. А уж после помер, или до зори еще, про то теперь не узнаешь. Сидит князь, думает, далеко ль болото проклятое вспоминает. По всему выходит, что недалече. За злодеем погнался, заманили пресветлого, а может и силой в гиблое место завели — и на этот вопроса ответа нет. Теперь еще больше уверился Арнард, что остаться до ночи им надобно, самим на погонь ночную поглядеть.

— А сами-то видали, кто во тьме по улицам шастает?

— Сон стариков не крепкий, — отвечает Маркея. — Видали гадость всякую, пресветлый князь. Морды мерзкие в окошко, бывает, заглядывают, а в дом не просятся, да и не откроем мы. Хоть и помирать скоро, а торопить час последний не хочется. Вот и сидим по ночам взаперти, днем на улицу носы высовываем.

— По домам своим прежним ходит чудь поганая?

Пожали плечами старцы, того им не ведомо. Кивнул им князь да и на ноги поднялся. По деревне решил пройтись, оглядеться. Михай со жрецом опять следом. Нога в ногу идут, с двух сторон обступивши. Покосился на них Арнард, плечами сердито повел. Не князя, узника ведут, да спорить не стал, понимал охранителей.

Опять прошли деревеньку из конца в конец, а приметного ничего и не углядели. Стоят дома без хозяев, пустыми окнами глядят, тоску нагоняют. Печи холодные, давно уж дымок из них не вьется. В какую избу зайдут, там пылью да паутиной всё поросло, а где еще только первый слой выпал. Недавно, видать, люди сгинули. А в пяти домах скарба не было, выходит, и вправду сбежали хозяева, да и то ладно. Хоть кто-то овцой на убой не отправился.

Идет князь Арнард, уста поджимает, глядит хмуро. Постоял, подумал да к старикам и направился.

— Смил, Маркея, — стукнул в окошко, дед выглянул. — В какие дома князь Стигнард захаживал? С кем беседы вел? Где ночевать останавливался?

— Да вон, — тычет пальцем дед, — дом отсель видать. На той сторонке дом стоит, ставенки резные, что кружева искусные.

Пригляделся Арнард, деду спасибо сказал и прямехонько к дому тому направился.

— Чего найти там хочешь? — спрашивает Михай.

— Сам не пойму, но хочу следы брата сыскать последние, — отвечает князь. — Авось, что ясно станет.

— Уйти бы отсюда, после бы с братьями вернуться, — говорит жрец. — А князь и в сторонке подождать может.

— Нет мне пути домой, пока колдуна не словим, — и более князь ничего отвечать жрецу не стал.

Дверь толкнул, а в дом войти не торопится, слушает. Хоть и были здесь, а теперь по-другому на дом смотреть Арнард начал. Вот и замер тенью, не шевелится. Носом запах затхлый потянул, пальцами по стене провел, да и шагнул внутрь. Медленно князь ступает, будто зверь на охоте крадется. По сторонам глядит, мелочь всякую примечает, да только нет пока следов Стигнарда.

— Ко мне! — зовет пресветлый, а Михай уж тут, как тут.

— Чего, господин, прикажешь?

— Пусть вокруг дома все осмотрят, под каждое полено заглянут. Знать хочу, что тут делалось.

— А ты, князь пресветлый?

— А я тут смотреть стану. И жреца позови, пусть стекло свое возьмет, да глядит пристально. Чего я не увижу, дадут боги, он углядит.

— Чего искать-то прикажешь?

— Ниточку к Стигнарду. Коли брат тут на постой остался, а после драка и крики были, должен он был хоть какой-то след по себе оставить. Да и воины не могли господина бросить. Стало быть, были здесь они. И жрец был. Вот и сыскать мне след. — Потом задумался. — Сыскари вернулись?

— Нет покуда, батюшка.

— Как вернуться, тот час ко мне. Потом мужикам злата за честный труд отсыплем, а сейчас будут землю носами нюхать. О дне последнем брата моего знать желаю. Да понять бы еще, как разделили их с защитником. Не мог дух сам от брата отвернуться, значит, есть тут черный умысел, его нам вскрыть и надобно. То и мне, глядишь, в трудный час помочь сможет.

— Верно мыслишь, пресветлый, — кивнул первак. — Коль найдем эту разгадку, тебя сохранить легче будет. Только как ответ сыскать, коль про волшбу черную ничего не знаем?

— Искать, — ответил Арнард и первым за дело взялся.

Ходят ратники по двору, жрецы углы да щели разные сквозь стекло разглядывают, жрицы еду готовить мужикам затеяли, всем нашлось занятие. Тут и сыскари подоспели, да сразу за новые поиски взялись.

— Князь пресветлый, — обернулся Арнард, на Хала из Озерной глянул, — дозволь слово молвить.

— Что надумал, Хал? — спросил его Арнард.

— Есть у меня штука заморская, дюже премудрая. Ей вещицы разные сыскать можно. Для большого не годная, на поиск человека не подойдет, а вот след крови родной враз найти сможет. Не позволишь ли пальчик тебе уколоть? Мне много крови ненадобно, капельку одну только.

Протянул руку князь без сомнения:

— Коли, говорит. Крови для правого дела не жалко.

Достал Хал из мешка заплечного коробочку махонькую, а в ней перстенек лежит, камнем белым, словно бельмом слепым смотрит. Надел перстень на палец сыскарь да шипом острым, что на оправе был, князя и уколол. Вышла капелька красная да в перстень и втянулась. Тут и камень цвет сменил, был бельмом, стал каплей кровавой. Зашептал сыскарь, слова нужные, тут рука его сама собой и дернулась. Вверх поднялась, да пальцем с перстнем на дверь и указала.

Хал прочь из дома пошел, Арнардом следом, одного сыскаря уж не оставляет. За калитку вышли, дальше направились. К дому стариковскому подошли, да во двор к ним и свернули. Опять поджал губы князь, глаза прищурил да на дом-развалюху недобро и посмотрел.

— Туда нам надобно, — говорит сыскарь, а сам к двери направляется.

— Коли надо, так туда и пойдем, — отвечает Арнард.

Заходят в дом, а бабки с дедом-то и нет. Вроде говорили, что еле ноги волочат, только простыл след их, будто здесь и не было. Тут и сошлось всё у Арнарда, о чем подозревалось и думалось, на место и встала. Враз упомнил, что в стариках не нравилось.

— Может позади дома где? — говорит Михай, за князем в дом кособокий входя.

— Да сдается мне, что не сыщем мы их до ночи, — задумчиво пресветлый ответил. — Сам суди, Михай. Деревня вымерла, а двое эти живут-поживают, сбежать не спешат. Я всё думал, что покоя мне не дает, отчего неладными старики кажутся? Понял сейчас, глаза их не старческие. Мути нет, нас издали углядели, у забора стояли, будто к встрече готовы были. И печь их была холодная, угольки не тлели. Старость тепло любит, а у этих дом и не жилой будто, сырость кругом. Ухватом-то бабка махала, да только в печи и чугунка не видать…

— Сюда, пресветлый князь!

Обернулся к Халу Арнард, а тот у подпола стоит. Крышку откинул, а перст с кольцом вниз указывают.

— Клетка тут какая-то, — говорит сыскарь, в подпол заглянув. — Только нет внутри никого, может, здесь брата твоего держали?

Хотел подойти пресветлый, да жрец его остановил.

— Погоди, князь, — говорит, — дай-ка я вначале гляну.

Не стал спорить Арнард, позади жреца остановился, ждет, что тот скажет. Так и стоят вчетвером: Хал пальцем вниз указывает, жрец туда же сквозь стекло смотрит, Михай за кинжал острый держится, а князь слов прислужника Бавлина дожидается.

— Ох, ты ж, бог великий Бавлин, — жрец вдруг воскликнул. — Есть тут пленник, не пустая клеть!

— Да ведь нет никого, — говорит Хал с сомнением.

— Что видишь? — князь вопросил, а жрец и ответил:

— Дух там сокрыт, пресветлый. От стенки к стенке мечется, а выбраться не может. Защитник, видать, Стигнардов. Щас мы его выпустим…

— Не спеши! Еще гляди. Не может дух взаперти остаться, что держит его? Сунешься к клетке, руки-то и оборвет.

— Блеснуло там что-то, — говорит вдруг сыскарь. — Вот бы свету немножко, враз бы разглядели.

— Вели огонь принести, — говорит перваку Арнард.

Кивнул тот да вышел неохотно, будто беду вдруг почуяв. На пороге еще постоял, по сторонам огляделся, вроде и нет опасности, а на душеньке не спокойно. Вышел за калитку Михай, только кликнуть ратника собрался, а позади скрип да скрежет пошел. Обернулся к избе, она взяла да и сложилась, в нутре своем людей погребая. Грохот стоит, крики слышатся, пыль столбом поднялась. Вот оно горюшко…

— Арн! — закричал первак, да назад к дому кинулся.