Глава 12

Вот и покатились дни одинокие, да ночи стылые. Холодит постель одинокая, когда нет сердца горячего рядом, нет мужа любимого рядом, чтоб груди его щекой прижаться, не нарушит опочивальню шепот прерывистый. Одна Эринка осталась ненаглядного своего дожидаться, только подарочек его прощальный, оберег охранительный, его душу согревает, да слова, что княжна сказала. Про любовь его великую, про тоску-печаль, что сердце верное разъедают, да про то, что помнит князь о жене своей.

Легко говорила Арника, с улыбкою, только Эринке в покой ее не поверилось. Забралась в душу тревога змеей ледяной, оплела сердце гадина, ядом страха заполнила. Вот и кручинится Эринушка, об Арнарде горюет. Где-то там друг сердечный, что-то сейчас делает… А чтоб не делал, лишь бы цел да невредим назад воротился. Встретит его жена, на шею бросится, слезами чистыми все горести смоет. А пока пусть от сердца к сердцу дорожка протянется да силушку в тело вольет, покоем одарит да про то, что ждут его, расскажет.

Три дня уж прошло, а словно вечность сеть свою растянула, время в нее поймала и держит проклятая, чтобы мгновения друг за другом не бежали, встречу с любимым не приблизили. Ох, и тяжко, ох, и маетно. Ни угла себе не найти, ни занятия. За что не возьмется Эринка, всё из рук валится. В голове только мысли об Арне да молитвы Заступнице.

— В храм пойду я, тетенька.

— И то дело, сходи, дитятко.

Вот и собралась Эринка богине поклониться, за мужа своего мольбу оставить. Дала Милолика ей накидку неприметную, до дверей проводила да прислужнику новому кивнула, чтоб вослед отправился, за княгиней проследил, от дурного человека уберег. Надел пояс охранник, Арном приставленный, да ножны к нему прицепил, нож в них всунул, меч с другой стороны, и следом вышел. Идет за Эринкой, глаз с нее не спускает. Он-то следом идет, а по сторонам соглядатаи тайные, что Михай прислал. Так и идут: княгиня пресветлая, тоской томимая, а вокруг охранники ее покой берегут, князю Арнарду обещались.

До храма дошли, туда одна Эринка направилась, стражи ее по сторонам разбрелись, не от кого им в месте святом княжье сердце беречь, там жрицы сохранят получше любого ратника. Поклонилась стражнице Эринка перед воротами тяжелыми, поприветствовала, та улыбкой и ответила. Знают уж княгиню в Аридином святилище, не в первый раз приходит, а как придет, так со старшей жрицей беседы ведет, ума набирается.

Вошла в храм Эринка да к статуе богини направилась. Стоит Арида посередь цветов живых, будто человек живой. Ликом чистая, взглядом ясным вошедших в храм встречает. А красы такой, что в жизни не встретишь, как посмотришь на нее, уж глаз отвести невозможно, а в очи синие заглянешь, так душа и откроется, слова сами собой с языка, будто речка льются. Не солгать, ни утаить да лишнего сказать не получится, одно то, что на сердце положено. На колени встала Эринка перед Аридой, до земли поклонилась:

— Здравствуй, Матушка. За мужа пришла просить тебя, Заступница. Ты пошли ему удачу в деле его, пусть уж скорей домой возвращается. А еще здоровьица ему и терпения. Чем бы занят не был, а терпение пригодится. Быстро-то оно не ладно бывает, а коли жизни опаска, то и вовсе пускай не торопится. А я ждать его буду, мне тоже терпения пошли, исстрадалась душенька. Заела тоска-кручинушка, об одном любимом моем день и ночь думаю.

Опустилась ей на плечо ладонь чужая, Эринка и вздрогнула да обернулась. Стоит знакомица ее, жрица старшая. Палец к губам приложила, не дело с другими говорить, когда к богине обращаешься. На колени рядом с Эринкой опустилась, за руку ее взялась, вторую к груди приложила:

— Говори, Эринушка, слышит тебя наша Матушка, словам твоим внимает.

— Благодарствую, Матушка, — продолжила княгиня пресветлая, — за твое внимание. Как там друг сердечный, спокойно ли ему, не голодно? Ах, кабы увидеть его хоть на чуточку, хоть бы услышать голос родной, так, глядишь, и мне бы легче стало.

— Иди за мной, дитя, коли богиня одобрит, покажу тебе князя пресветлого.

— Век добра не забуду! — воскликнула Эринка, на статую глядя. — Верна тебе останусь до вздоха последнего, Заступница.

Глядит, а Арида вроде как и улыбнулась насмешливо, да по-доброму, без издевки. Охнула Эринка и вновь до земли поклонилась, видению уверовав. Улыбнулась ей жрица, за собой поманила. Первый зал покинули, во второй вошли, куда не каждому ход есть, а тут око великое, в полстены величиной, а в середине его черный камень бликами светится, будто по нему зайчики солнечные скачут. Перед оком женщины и остановились.

— Гляди, — велела жрица, кивнула Эринка, только спросила шепотом:

— А как узнать, что Арида позволила?

— Так то око Матушкино, — поясняет жрица старшая. — Арида хозяйка его, ей и решать, кому открыться, а кому отказать. Вот сейчас и узнаем, благоволит ли тебе Заступница.

Поклонилась оку жрица, после руки кверху подняла:

— Позволь твоими глазами смотреть, Матушка.

А как свела руки вместе, свет по рукам жрицы и заструился. Ударила в ладони, так и полыхнуло сияние, Эринку ослепив. Темно вдруг сделалось, будто ночь на дворе наступила. Зажмурилась княгиня пресветлая, а как глаза открыла, так в лесу и оказалась. И ветер кожей ощутила, и запах земли сырой, и даже морось легкую. Огляделась она, людей увидала. Михай о чем-то со жрецом беседует, три жрицы у костерка хлопочут, как бабы обычные. Дядьку Хала углядела, да удивляться не стала, не за тем она здесь. Кони на привязи фыркают, ратники переговариваются негромко, княгиню не видят. Еще пуще головой Эринка завертела, мужа любимого разыскивая. Глядь, а князюшка у дерева сидит, спиной к нему привалившись. Глаза прикрыл, дремлет. Охнула Эринка, к нему поспешила, на колени опустилась подле да к лицу ладонь протянула, а прикоснуться побоялась, вдруг исчезнет всё.

Смотрит на мужа, а у него лицо бледное, под глазами тени залегли, умаялся соколик.

— Ненаглядный мой, — шепнула Эринка, Арн глаза-то и открыл.

— Эринушка, — сказал да сам к лицу ее рукой потянулся, — откуда ж ты здесь, голубка нежная?

— Арида-матушка встретиться дозволила, — отвечает Эринка. Глаза прикрыла, лаской мужниной наслаждается. Гладит ее по лицу Арнард, а сам наглядеться не может.

— До чего же сон сладок.

— Не сон это, любимый мой, свидание краткое.

Приподнялся князь, к губам жены приник. Обхватила Эринка плечи его руками ласковыми, на поцелуй ответила, тут всё и закончилось. На устах прохлада сиротливая, руками пустоту обнимает, а вокруг стены храма стоят, перед лицом глаз Заступницы бликами опять сияет.

— Свиделась? — спрашивает жрица.

Кивнула княгинюшка да головой и поникла, еще горше на душе стало. Словно голодному за краюшку хлеба подержаться дали да и отняли безжалостно. Утерла слезы горькие Эринка, но до земли поклонилась, как совесть велела:

— Благодарствую, Матушка.

— Идем, Эринушка, сколько богиня отмерила, столько ты и видела, большего не покажет. Милостива к тебе наша Матушка, душа у тебя чистая, она таких любит. Да и духу озерному глянулась, знать бы еще, чего ему от тебя понадобилось.

Слушает жрицу Эринка, головой кивает, во всем соглашается, а у самой душа еще из леса неизвестного не вернулась, рядом с мужем парит незримая. Думает о нем супруга верная, тревожится. Всего три дня прошло, а ненаглядный уж осунулся. Несладко ему, видать, приходится. Вот бы обогреть его, утешить, к груди своей прижать, да печаль его руками отогнать. Только разве ж такое возможно?

— Пойду я, сестрица, — поклонилась Эринка жрице старшей, — авось, дома-то успокоюсь.

— До встречи, дитя.

Еще раз на прощанье к статуе подошла княгиня, в глаза Ариде заглянула:

— Добра ты, Матушка, век помнить буду.

После поклонилась до земли и прочь из храма направилась. Со стражницей попрощалась и дальше побрела. Не к дому нянькиному пошла, куда глаза глядят направилась. Как к Милолике вернуться, когда там всё о муже любимом напомнит? Вот и идет себе Эринка, по сторонам не глядит, под ноги взгляд тоскливый устремила. Недавно еще головой вертела, вокруг себя с удивлением поглядывая, всему удивлялась да радовалась, а нынче не до радости.

Бредет себе неспешно Эринка, мечтает: «Были б крылья у меня, как у лебедицы белой, взмахнула бы ими, от земли оторвалась и полетела, куда сердце зовет, от всех бед князюшку своего укрыла». И снова вспоминает, как приласкал ее Арнард. Неужто и вправду было? Неужто не пригрезилось? Вот уж чудо явила Заступница, милость оказала дочке охотника.

Через площадь прошла широкую, к базару свернула шумному, здесь остановилась, по сторонам огляделась. А людей-то на базаре тьма-тьмущая! Куда не глянь, будто море людское разлилось вокруг. Ходят народ туда да обратно, товары рассматривает, торгуется, с торговцами собачится.

— Ты почто мне молоко кислое суешь?! — кричит баба толстая в чепце синем. — Совести нет? Так я ведь к законникам пойду, вмиг совесть-то твою сыщут!

— Ах, ты ж морда лиходейная, — отвечает ей молочница. — Я вот тебе рожу расцарапаю, враз врать перестанешь! Это мое-то молоко кислое?

— Кислое! И козлом воняет, — баба кулаки в бока уперла. — Не коровье молоко-то, козье подсовываешь, точно пойду к законникам! — И пальцем пухлым перед носом молочницы трясет.

А та возьми, да в палец зубами и вцепись. Как заголосит баба скандальная, на весь базар колоколом заревела. А молочница палец ейный в зубах держит, добычу не выпускает. Баба корзиной замахнулась, над головой задрала, а из корзины на нее яйца-то и посыпались. Стоит тетка, на голове яйца битые, по лицу желток стекает, палец в зубах молочницы застрял, а она бранится пуще прежнего. Зеваки за бока хватаются, животы надрывают, хохочут во всё горло над бабой незадачливой. Тут и Эринка не удержалась. Хоть и горько на душе, а как скандал-то увидала, так сама и засмеялась звонким колокольчиком. А как отсмеялась, так вроде и стало немного легче.

Дальше уж с большим интересом начала оглядываться. Идет дальше, молочницу с теткой толстой вспоминает, посмеивается.

— Куда спешишь, красавица? — кричит ей сапожник, парень молодой, веселый: — Ты глянь на мой товар! Туфельки-то примерь, на ножку дай полюбоваться.

— Уйди, охальник, — покраснела Эринка, рукой на негодника махнула и дальше пошла, а охрана ее на парня волками поглядела, что явная, что тайная, да только сапожник вдогонку не кинулся, рассмеялся лишь весело, потому стражи его трогать не стали. Коли нет госпоже угрозы, да гневаться не изволит, так пускай себе зубы скалит.

Идет себе дальше Эринка, товары разглядывает. Оставил ей денег Арн, да только брать с собой не стала, в храм ведь шла, а там денег не требуют. А сейчас жалеть начала. Вон и морс у тетки улыбчивой в кувшин налит, попить можно, а купить стаканчик и не на что. А там, вон, мальчишка щербатый сласти на палочке продает, леденцы янтарные. Ничего, в другой раз полакомится.

Мимо ряда с медовухами быстро прошла, глаза опустивши. Не по бабе такой товар, тут мужиков понабралось, пробу снимали. Пробу-то снимают, а покупать не спешат:

— Дай-ка еще стаканчик, не распробовал что-то.

— И мне в чарку плесни.

Стоят два мужика, да у медовара важно требуют. Нахмурил тут брови медовар, да черпаком по головам обоих от души прошелся. Хрясь одному:

— Уже третий раз-то не распробовал?

Хрясь второму:

— А вот за чарочку. А ну пошли вон, пьянь наглая! Сейчас стражу-то кликну, враз в острог утащат, там плетей всыплют, будет вам медовуха.

— А ты чего дерешься? — оскорбился первый мужик. — Товар-то прежде всего рассмотреть надобно, потрогать, распробовать…

Хрясь, черпак опять на голову шальную опустился:

— Не берешь ты товар, задарма только мед в глотку льешь, — отвечает медовар. — Глаза уже, вон, криво смотрят.

— А ты ему их и вовсе черпаком к переносице приколачиваешь, — заржал мужик прохожий. — Еще вдаришь разок, век дураком ходить станет.

— Дурак, чем хорош? Тем, что уже дураком не станет, дуреть уж больше нечему, — отвечает медовар с усмешкою.

Хмыкнула Эринка, слова медовара верными признав, да дальше поспешила, и так смотрела слишком долго не там, где бабам любопытствовать позволено. Свернула к рядам с тканями, тут подзадержалась. Остановилась у прилавка с тканями иноземными, да взглядом любопытным разглядывает. И чего тут нет, от цветов ярких, праздничных в глазах уж рябь пошла, да только углядела отрез необычный, и уже с него глаз не сводит. Ткань-то легким облаком кажется, а цветом, будто глаза любимого, вот бы такую взять, да пошить из нее чего красивого. А по платью пустить узоры затейливые, вот бы чудо вышло. Размечталась Эринка, а торговец интерес ее и приметил.

— Понравилось, красавица?

— Ох, как понравилось.

— Бери, отдам задешево.

— Взяла бы, да денег нет, после приду, не продавай только.

— А я и за так отдать могу, — подмигивает мужик в платье заморском.

— За так? — вздернула Эринка брови тонкие. — Да разве же такое бывает?

— Бывает, красавица, — улыбается мужик, а сам к Эринке подошел, ткань ей на плечи накинул, к зеркалу медному развернул: — Гляди, до чего хорошо тебе.

Глянула пресветлая, сама себе улыбнулась, еще пуще прежнего отрез иметь захотелось.

— Так пошла я? — говорит. — За так ведь отдал.

— Ты погоди, красавица, — торговец ткань убрал, да за локоток Эринку ухватил. — Зайдем в лавку, там подарками обменяемся.

— Так ведь нет у меня ничего, — разводит руками наивная.

— А краса твоя? А уста сладкие? Поцелуешь меня, отдам отрез.

Нахмурилась Эринка, поняла, чего мужику надобно, да ручкой белой как замахнется, по харе охальника звонко ударила. А мужик в ответ руку над пресветлой княгиней занес:

— Кого ударить посмела, дура?!

А как замахнулся, так в пыль и полетел. Стоит над ним человек пресветлого, рукава засучивает.

— Ты на кого, поскуда, пасть раззявил? Зубов лишних много? Так уменьшу враз.

Выскочил тут из лавки помощник торговца, дубинкой на княжеского охранника замахнулся, да только соглядатай тайный его в спину толкнул, будто ненарочно, да силушки не пожалел, вот и полетел помощник охальника в одну сторону, дубинка в другую. Второй соглядатай дубинку в руке подкинул, хмыкнул да с собой забрал. Не баловство это, нечего добрым людям угрожать. После за госпожой поспешил, Эринка сбежала от лавки дурной подальше, а там и вовсе с базара вышла. Ну его. Потом с тетенькой придет.

С базара-то выскочила, а в какую сторону идти дальше, не понимает. Раньше-то всё с Милоликой везде ходила, до храма дорожку выучила, до колодца, до лавок ближних, куда, бывало, забегала. А тут и не была ни разу. Велик стольный град князей Эльгидов, целый день проплутай, а всё одно, куда надо не выйдешь. Это так Эринке думается, не знает она секретов городских, что улицы-то кругами стоились, а поперек них другие улицы ведут все к середке, где дворец стоит княжеский. А вот проулочки да закуточки, те, да, словно речушки мелкие, лежат кривыми линиями, да петлями заворачиваются. Идешь по широким улицам — не заблудишься, а как в проулок попал, так будто в густом лесу оказался, хоть «ау» кричит, авось, кто и выведет.

Стоит Эринка, озирается, куда идти не знает. Соглядатай в стороне остался, посматривает, чтоб не обидел кто, себя объявлять не спешит. Да и не надо, тут охранник как раз поспел. Подошел, госпоже весело улыбается, ткань дымчатую протягивает.

— Вот, говорит, отдал пакостник, прощения просит за дерзость свою да за то, что недоброе задумал. Я брать не хотел, сам в руки пихал, взять уговаривал, так ему совестно стало, — говорит, а у самого глазищи лукаво сверкают. Не до тканей торговцу-то было, другим занят был, зубы по дороге собирал. Сам охранник ткань прихватил, что госпоже глянулась. А нечего так уходить, за обиду и оплата.

Глядит на стража своего Эринка, лукавство в очах плутовских примечает. Поняла она, что не отдавал торговец ткани своей, не просил прощения, без спросу охранник ткань-то взял. Поглядела еще на отрез дымчатый, вздохнула благостно… да и не стала отказываться.

— Боги его простят, а я и тканью утешусь, — так и сказала пресветлая.

— И то правда, — кивнул охранник важно.

Поглядели они друг на дружку взглядами честными, хмыкнули да домой и направились. Охранник дорогу указывает, Эринка следом идет, отрез к себе прижимает да думает, коль успеет пошить к мужниному возвращению, будет чем взор милого усладить, порадовать. А не успеет, так и что, Арн жену свою и без нарядов любит. Покраснела от мыслей срамных княгиня пресветлая, глаза опустила, свет очей своих скрывая, да никто ж в голову-то не лезет, мыслей подглядеть не может. Вот и успокоилась, дальше уж лебедицею гордой поплыла, без страха по сторонам поглядывая. А чего бояться, коль воин отважный с ней рядом? От беды закроет да честь защитит. Хорошо быть княгинею.

Так до дома нянькиного и дошли. В двери входят, а там уж тетка Милолика тревожится, куда дитя пропало?

— Где ж ты была, дитятко?

— Погуляла я, тетенька, на базар зашла, ткань вот знатную прикупила. Пошью наряд к мужнину возвращению. — Не стала Эринка про злоключение свое рассказывать, ну и охранник, услышав это, промолчал.

— А и то дело. Только, боюсь, князюшка и наряда разглядеть не успеет, после разлуки-то. — Улыбается нянька, над румянцем княгини посмеивается, да по-доброму, не обидно нисколечко. — Помолилась богини-то?

— Помолилась, тетенька. Чудо мне Арида явила, дала на Арнарда полюбоваться, сердце успокоила.

— Да что ты?! — так к груди ладошку пухлую и прижала Милолика, на скамью села, глядит на княгиню взглядом изумленным. — Как там соколик наш? Жив-здоров батюшка?

— Жив-здоров, тетенька, тени только под глазами лежат, замучился, видать ненаглядный мой, — со вздохом отвечает ей Эринка. — Немного на свидание нам Матушка времени отмерила, только и успели посмотреть друг на друга.

— Ох, ты ж чудо чудесное, — качает головой Милолика. — Вот уж истинно милость великая! И за то благодарной надо быть.

— Так я же, тетенька, и благодарная, поклонилась Заступнице, век ей верной быть обещала.

— И то хорошо, и то ладно. Вот придет княжна, передадим ей от брата весточку, уж больно она тревожится. — Сказала и рот ладонью прикрыла.

Не велела Арника невестке про тревоги-то говорить, Эринка сама догадалась да тоже промолчала. А теперь уж и молчать не стала, коршуном на няньку княжескую налетела. Говори, мол, что скрываете? Куда Арн отправился?

— Придет Арника, ее и пытай, а я мало чего знаю, — отмахнулась Милолика да поскорей от княгини сбежала.

— Вот же лиходейка бессовестная, — насупилась Эринка да решила княжны дождаться.

А ждать и недолго пришлось. Еще солнышко высоко было, а уж в дверь-то и постучали. Бросилась к дверям княгиня пресветлая, чтоб золовку встретить, створу дубовую потянула, да так назад и отпрянула, гостя незваного в дом пропуская. Вошел тот гость важно, на Эринку взглядом суровым смотрит, с головы до ног рассмотрел да и усмехнулся:

— Так вот ты какая тайна сына моего.

Опомнилась Эринка, в пояс поклонилась князю пресветлому. За спиной Милолика вскрикнула, на колени упала, на господина глаз поднять не смеет. Тут и охранники выглянули, кто вошел, увидали, да головы и склонили. Оглядел всех князь, а после опять к невестке обернулся, но не сказал ничего, Милолике на ноги встать велел.

— Чем гостей потчуете? Веди, хозяйка, за стол усаживай.

— Милости прошу, господин любезный, — говорит нянька, а сама на Эринку за спиной княжьей глазами большими смотрит, от страха чего сказать не ведает. А княгиня-то и сама белей снега стоит, куда деться от свекра не знает.

Проводила нянька к столу, стало быть, отца-заступничка, на лавку усадила крепкую, а сама сокрушается:

— И чем потчевать-то тебя, пресветлый князь? Простая еда-то у нас, не для княжьей утробы.

— Чем же тебе утроба моя не угодила? — нахмурился Олард. — Или думаешь, я нектары пью божественные? Чай, человек, как ты, только породовитей буду.

— Так-то оно так, да только к другим ты кушаньям привычный, — вздыхает Милолика.

— Что сына потчуете, то и отцу сгодится, — отвечает князь. — Или думаешь, что в Арнарде благородства меньше будет, коли с мужичкой простой таится? Так и тебе ведь разное познать довелось.

Сказал, а сам и усмехнулся, бабу оглядев. Милолика очи опустила, щеки огнем вспыхнули. Закружилась у печки пчелой деловитой, за горшки хватается, на стол угощенье расставляет. За наливочкой сбегала да в чарку плеснула.

— Кушай, пресветлый князь, угощайся.

— Благодарствую, — сказал пресветлый да и пригубил наливочки.

Стоит подле стола нянька, на князя поглядывает да думает, чего ж ждать теперь за заговор тайный. Суров Олард, на расправу скорый. Только вроде не гневается, может, и пронесет. А князь-то угощаться не спешит. На блюдо с пирогами смотрит, пальцами по столу постукивает, задумался о чем-то. Мялась Милолика, мялась, с ноги на ноги переступала, да и решилась сама заговорить.

— И не ждала я, не гадала, что гость высокородный пожалует…

— Да как же не пожаловать, коли сын мой всё сюда бегал, теперь еще и дочь няньку проведывать частенько стала. Вот и решил я, хватит мне немощным-то пнем сидеть во дворце своем, пора уж за дела самому приниматься. Прогуляться вышел, посмотреть, как народ мой живет, пока я за стенами крепкими горюю. Иду и думаю, а что бы это мне к Милолике не заглянуть, не узнать, что в доме ее нового появилось, поглядеть на ту надобность, по которой дети мои сюда дорожку протоптали.

Вздохнула украдкой нянюшка, да на другое разговор перевести поспешила.

— Здорова ли княгиня-матушка? Княжна сказывала, не ладно с матушкой…

— В покоях закрылась, будто ворона на погосте гнездо себе свила, сидит в нем днем и ночью, страдальницу слушает, ни о ком знать не желает. — Отмахнулся пресветлый, на Милолику очи синие поднял. — Тяжко во дворце стало, нянюшка. И без того не ладно с княгиней жили, сама знаешь, теперь и вовсе горе развело. Она в горестях, как воде захлебывается, всех вокруг в смерти Стигнарда винит, я от лени вынужденной маюсь. Сына вот послал с душегубом разделаться, теперь думаю, а как не вернется? Людей своих вдогонку послал, чтоб в помощь ему были, так вернулись ни с чем, не сыскали Арнарда. Арника на меня волком смотрит, а я и сам себя корю, к чему спеси своей поддался?

Слушает князя на стеной Эринка, а сердечко так и стучит испуганно, так вот чего княжна сокрушается! Со злодеями отправил князь сына разбираться, ох, горюшко горькое, защити, Заступница…

— Вернется сокол наш, — отвечает нянюшка, — живой вернется, здоровый, боги беды не допустят.

— На то и уповаю. Был бы здоров, сам бы за лиходеем отправился, так ведь подкосила утрата страшная. Лекари проклятые с ложа вставать да заботами тяготиться не велели, вот дети мои младшие сами собой надежей земле родной и стали. Ладный выйдет князь из Арнарда, доволен я им, слабины не дал, дела решал по-умному. Теперь уж сам всем займусь. Лекарей разогнал да велел на глаза не показываться, пусть других хоронят раньше времени, а я мужик крепкий, выдюжу. За Стигнарда поквитаемся, а там и жизнь налаживать станем. Женю я Арнарда, уж боле ошибки прежней не допущу, чтобы были у него наследники. Стигнард семени своего не оставил, Арн за двоих детей народит, будет княжеству опора.

Нянька с облегчением и выдохнула — не знает князь о жене Арнарда. Нянька-то выдохнула, а Эринка задохнулась, про ее мужа говорят, его женить второй раз собираются! Уж чуть к свекру не кинулась, да опомнилась, вернется Арн, вместе решат, что делать. А тут еще и новый стук в дверь раздался. Открыл теперь уж охранник, а это Арника подоспела. Запыхалась княжна, бежала быстро по отцову следу.

— Здесь ли батюшка? — шипит пресветлая.

— Здесь, — кивает ей охранник.

Эринка к золовке кинулась, хотела уж горестями поделиться, что сейчас узнала, да только Арника руки ей пожала, а сама степенно к отцу вышла, будто и не бегала вовсе.

— Вот ты где, батюшка, — удивилась дочь, будто и не спешила отца догнать. — И ты теперь решил зайти к нянюшке? Тоже от скорби душой отдохнуть решился?

— Не скрывай, видал я уже, — усмехнулся князь. — Только одного не пойму, на что вам девка эта сдалась? Ладно, Арнард. Хороша девка, а в князе младшем кровь кипит, голову туманит. А ты-то по что сюда дорогу топчешь? Или у девки этой тайна какая есть? Так и мне поведайте.

Махнула рукой Арника.

— Тоже скажешь, батюшка. Какая в приживалке нянькиной тайна? Приютила Милолика сироту одинокую, так ведь и то хорошо, всё нянюшке подспорье. Может и глянулась девка братцу, сам говоришь, что пригожая, того не ведаю, только Эринка — девка честная, это тебе и нянюшка подтвердит. Сама я здесь от тяжести дворцовой отдыхаю. Хоть и горько за братца старшего, а жизнь-то своим чередом идет. Честь по чести траур по нему соблюдаю, за милость божественную молюсь, да чтобы душегуб быстрей сыскался, а к няньке душу отогреть прихожу. И Арнард также. А куда ж нам идти-то? Милолика с детства нам была второю матушкой.

— А мне сказывали, что к полюбовнице сюда Арнард наведывается, — прищурился Олард, с дочери на нянюшку взгляд переводит.

— К зазнобе, скорей, — усмехнулась в ответ пресветлая. — Была б тут полюбовница, я бы на порог не шагнула да в блудню плюнула. Чтоб княжна пресветлая да в блудник захаживала? — гневно свела брови Арника, на отца уж совсем с негодованием посмотрела. — Хорошо же ты о дочери думаешь.

— Вот уж истинно, — закивала нянюшка. — Дом мой блудником называешь, пресветлый князь, по что поругание такое? Ежели б девка моя чего себе такого позволила, так за порог бы и выгнала. Нет про меж ней и Арнардом блуда. А ежели и на ночь соколик наш остается, так ведь комнат у меня достаточно, есть где голову приклонить.

— Ты же знаешь, батюшка, какой братец душой светлый. Любил он брата, и смерть его оплакивает, да только в тягость ему вой из покоев матушкиных слушать, вот и уходит передохнуть. И я бы ушла, да только девице ночевать под родной крышей положено. А ты уж людей порочишь, батюшка, напраслину говоришь, — покачала головой княжна укоризненно. А сама довольная, и от женитьбы брата отца увела, и жену Арнарда от хулы защитила, да и няньку от позора избавила.

— Отчего же Арн ничего не сказал?

— А что ему сказать, батюшка, когда ты коршуном налетел да угрозами сорить начал? Оскорбил братца недоверием, с тяжелым сердцем он из дворца уезжал, а ты еще и проверять нас удумал. Обидно, князь пресветлый.

— Будет тебе отца укорять, — сдвинул брови князь, а вроде и не сердится. — Я знаю, что делаю. Еще скажи, чтоб из дворца носа не высовывал. Уж я вам, — погрозил кулаком да на дверь посмотрел. — Стало быть, не полюбовница? Может и зазноба, спорить не буду. То, что девка ему полюбилась, тоже отнекиваться сын не стал. Та любовь не зазорная, угрозы чести княжеской не несет. Полюбится и пройдет, всё одно на ком скажу, на том и женится. Ладно, коли мирно всё, то и я доволен. Идем, дочь, до дворца вместе прогуляемся.

Заслышала шаги Эринка да спрятаться поспешила, больно не хотелось на глаза князю показываться. А как узнала, в чем ее подозревал, так и вовсе обидно и гадко стало. Это ж надо, удумал чего — полюбовница! Ох, что потом будет, когда правду про о них с Арнардом узнает, ох, что будет… Так и стояла, мышкой тихой притихнувши, пока свекор с золовкою из дома нянькиного не вышли. А как дверь-то закрылась, так и вздохнула полной грудью. Вышла к Милолике, а та сама на скамье сидит, одной рукой за грудь держится, второй за пирогом нетронутым тянется.

— Неужто выкрутились, — сказала да пирог откусила. — От тревог, — говорит, — помогает.

Хотела Эринка так же полечится, да кусок в горло не полез. Запила нянька пирог настоечкой, подумала и еще налила.

— От сердцебиения.

От такого зелья Эринка уже отказалась. Присела рядом, за щеки красные держится.

— Что ж это, тетенька, будет?

— А как боги решат, так и повернется. Арника-умница, отцу голову-то задурила, всех нас от поругания спасла. Даст Арида, и выкрутимся. А там уж и Арнард вернется, решит, как дело повернуть.

— Скорей бы уж, — вздохнула княгиня, по мужу затосковав.

— Защитит Заступница, не выдаст.

А и то верно. Союз их боги скрепили, на то знаки все были, да и милость богиня оказала, мужа явив. Вернется Арн, а Эринка ждать будет. Только неспокойно теперь сердцу женскому, не на прогулку муж отправился, теперь-то уж точно знает. А уж про то, как Стигнард погиб, сам Арнард сказывал, от жены не таился, кому ж как не ей довериться? Вот и страшно Эринке. Колдун черный от брата старшего духа-защитника отогнал, так ведь с младшим так быть может.

— Не буду о дурном думать, — ножкой топнула да на няньку глянула. — Вернется Арн. Вернется!