Глава 11

Стоит дворец княжеский твердыней незыблемой, шпилями золотыми за облака цепляется. Ходит стража вокруг него и днем, и ночью, устали не знает. Велик дворец, глазом не охватить. Говорят, когда солнышко с одной стороны в окна заглядывает, с другой еще месяц да звезды хоровод водят. А еще говорят, что пресветлые в нем седмицами друг друга ищут, кричат, дозваться не могут. Зубоскалит народ, но по тихому. Прознают князья, на площади палач плетьми драть за язык длинный будет. Честь княжеская неприкосновенная.

Только ведь всему порядок свой есть. Где покои жилые, где хозяйственные кладовые, где прислужники обитают, а где и знать придворная. Всему место нашлось, и залы для танцев, и темницы для ослушников. Сверху песни хвалебные поют, снизу от боли стонут. Так и живут пресветлые князья, так и деды их жили, и прадеды. Всему свой уклад и обычай.

А во дворце жизнь своим чередом идет, не до досужей болтовни пресветлым, поважней дела найдутся. Вот и Арнард — князь молодой, к отцу идет не для веселья, старший князь за просто так призывать не будет. Идет Арнард, челом хмур, взглядом суровым перед собой смотрит, на поклоны кивком коротким отвечает, а то и не заметит вовсе.

— Думу, видать, тяжелую думает, — шепчется знать придворная.

— Изведет он себя заботами, — вздыхает молодуха, в шелка цвета траурного затянутая.

— А ты утешь, — шепчет вторая. — Давно уж на пресветлого заришься.

— Замолчи, — шипит первая, — услышит кто да князю донесет, что мысли праздные по дворцу ходят, пока его горе снедает, быть нам поротыми, как девкам простым.

— Суров наш пресветлый, на расправу скорый, — вздыхает вторая, да только не о молодом князе-то говорят, то старшего поминают.

Молодой князь, пока его горюшко не захлестнуло, ох, и улыбчив был, на язык боек. Да только не до шуток ему нынче, дела в княжестве темные творятся, заботы, будто из короба худого сыплются, только пригоршни подставляй. Забот-то море разливанное, да только за маской хмурой у пресветлого иными мыслями голова полнится. О доме нянькином Арнард думает, по жене молодой скучает, по голосу нежному, да по рукам ласковым. Так бы и бежал на край земли, голубку любимую с собой прихватив, да ведь разве ж сбежишь, коли беды да горести вотчину одолели? Вот и злится Арнард, что жена вдали да тайне от мужа живет. А кабы рядом была, то и сердцу спокойней и душе радостней.

Вздохнул кратко князюшка, головой бедовой тряхнул, от дум своих избавляясь, да к отцу в покои и вошел, слушать его готовый.

— Здравствуй, отец, — поклонился князю пресветлому.

— Виделись, — махает рукой отец. — Проходи, сын единственный, напротив садись, узнать хочу про следы душегуба поганого. Когда сыщешь его да ко мне на суд приведешь?

Подошел Арнард к креслу высокому, сел напротив отца, в глаза заглянул. А глаза у батюшки огоньком недобрым горят, в гневе князь, да злобу свою не показывает. Есть вина на сыне, он и не спорит. День за днем идут, а тайна так и не разгадана — кто враг княжеский, кто посмел на жизнь пресветлую покусится? Только ведь не простой то лиходей, простой бы со Стигнардом не сладил, дух-защитник у каждого в роду имеется. Он и на злодея укажет, что замыслил супротив сродника живого недоброе, и руку с мечом отведет, и по руке ударит, коли яд почует. Только нет вот Стигнарда, не сберег его дух-защитник, да и сам запропастился, на призыв не откликается.

— Что молчишь ты, Арнард? — вопросил князь старший строго. — Или ответить мне нечего?

— Ищу, отец, — отвечает сын его.

Глядит, а князь-то брови сдвинул, кулак сжал да по столу им и ударил.

— Ищешь?! Уж не в нянькином ли доме ты душегуба сыскать собрался, под подолом своей любовницы?! Знаю я, куда ты всё из дворца бегаешь, доложили мне о том, кого у Милолики таишь. Коль штаны горят, так в речку прыгни, глядишь, вода проточная жар остудит, а делу забавами своими мешать не смей! Коли снова туда пойдешь, сгною я девку порочную. Нет зазнобы, нет и помехи чести нашей.

Как услыхал Арнард, что отец сказал, так ликом-то и побелел. Страх ледяной рукой грудь сжал, пальцами когтистыми до боли в сердце впился. Только не за себя испугался князюшка, за голубку свою. Так и вьются над ней коршуны, так и норовят ударить, жизнь молодую погубить, с мужем верным разлучить навеки. Закипела кровь молодая, гневом наполнилась, по телу побежала, в голову ударила. Стало быть, батюшка к нему следящих приставил, сыну родному не доверился. А более недоверия за жену обида взяла, что девкой порочной назвали. Уже хотел Арнард отцу ответить, да вовремя опомнился, проглотил обиду, гнев задавил, в очи родительские взглянул прямо.

— Без меня и тела брата сыскать не могли, и по сей день лежал бы Стигнард в болоте, ежели бы я за дело не взялся. За что бранишь меня, князь пресветлый? За то, что служу тебе честью и правдой? За что угрозами пугаешь, или я враг тебе, а не сын родной? Сам знаешь, что не с вором простым брат связался. Кто он — одни боги ведают, а я не бог, отец. Я человек, и силы у меня человеческие. Девку, что у Милолики живет, не тронь, не помеха она нашему делу. Ежели тебе так спокойней, не пойду к ней, пока дела не сделаю, только зла ей не чини.

— Полюбилась, стало быть, девка, — усмехнулся князь. — Коли злодея мне сыщешь, не трону, спокоен будь, а ежели опять как пчела к цветку к дому нянькиному полетишь, я тот цветок под корень вырву. После услаждайся, с кем хочешь, покуда не женишься. А сейчас за смерть брата отомстить надобно — это дело первое из первых будет.

Промолчал Арнард, гневить отца дальше не стал. Только кивнул да на ноги поднялся.

— Пойду я, батюшка, делом займусь.

— И то верно, — князь отвечает. — А слово свое помни.

— Не забуду, — ответил Арн, а у самого лик, будто каменным сделался.

Тяжело князю молодому, на душе муторно, да ради того, чтоб потом быть им счастливыми, приготовился отложить встречу с женою своей, слово данное сдержать, да жизнь Эринки от гнева отцовского сохранить. Что ж, и такое промеж супругов бывает, когда муж кров родной покидает, а жене его ждать приходится. Не на пир князь собирается, убийцу брата искать. Только вот как же голубку свою без весточки оставить? Изведется она, измучается, еще надумает дурного, чего быть не может.

Поклонился отцу Арнард, а сам к сестрице своей отправился, просить ее о милости. До дверей дошел, прислушался, после кулаком в створу стукнул, прислужница вмиг и открыла.

— У себя ли госпожа? — спросил, поверх согнутый спины глядя.

— Княжна пресветлая матушку навестить отправилась, — отвечает прислужница.

— Скажи, что искал ее брат, дело к ней важное имеет, — сказал князь молодой, развернулся и прочь пошел, время терять не желая.

К перваку своему направился, что по-умному приором кличут. Был у отца свой первак, у брата был, а Арнард Михая перваком поставил, своего дядьку верного, кто растил его, да ума помог набраться. Приставил батюшка Михая — воина своего лучшего к сыну младшему, так и шли они рука об руку. И споров промеж них много было, и ссор громких, да только понял Арнард, как подрастать стал, что дурного дядька не советует. Хоть и шалил юный князь, а слова умного слушался. Вот и вышло по всему, что лучше Михая первака искать и нечего.

И дружина своя у князя младшего, им самим набранная. Как отправил его батюшка в столицу ко двору владыки, так воинов дать собрался, только Арнард от отцовых ратников отказался, Михай одобрил. Лучше уж пусть свои будут, князю младшему псы верные, чем отцовы псы. Отец усмехнулся, желание сына слушая, да спорить не стал, пускай дитя тешится. Тешится, не тешится, а только воины Арнарда никого иного не слушаются, один у них князь, один начальник, что повелит, то и сделают. Что знают про него, то в могиле скорей с собою схоронят, чем кому сознаются. И про женитьбу господина, коей стали свидетелями, промолчали, тайны не выдали. Князь пресветлый молчит, а им больше него не надобно. Дружно живут князь и его ратник, а первак их во всем покрывает.

О девке деревенской только спорить стал Михай, господину своему на неразумность указывая. Отговорить от любви запретной пытался, да разве ж молодое сердце, что огнем пылает, станет кого слушать? Вот едва и не рассорились князь с перваком своим. А после того, как вскрылась правда вся о женихе Эринкином, да о том, что купец-то ее и не купец вовсе, так и вовсе бы прогнал Михая верного Арнард, от гнева ослепнув, только не до того ему было, душа на части рвалась от боли, какой еще не было. Теперь же снова мирно жили. Как про свадьбу узнал первак, так рукой и махнул — сами разбирайтесь, что мог, то сделал, от ошибки уберегая.

Вошел Арнард к своему перваку, дверь закрыл да к стене спиной привалился. После очи прикрыл, тоску свою и тяжкие думы скрывая. Поднял голову Михай, на господина взглянул, вздохнул кратко и спрашивает:

— Отчего кручинишься, господин мой добрый?

Посмотрел на помощника пресветлый да рукой махнул, печаль при себе оставил. А как от стены отлепился, так головой тряхнул, хватит о горестях думать, чем быстрей с делом справится, тем скорей жену свою вновь к груди прижмет. Подошел к столу, за которым Михай сидел, да и присел на самый его краешек, бумаги рукой сдвинув.

— Требует князь сыскать злодея, от промедления гневается. Нашли ли люди твои ту деревню, из которой мужик к брату подходил?

— Ищут, князь пресветлый, — ответил первак, на господина пытливо глядя. — Прознал князь? — спросить решился.

— Про то, что Эринка в доме няньки живет, донесли уже, — усмехнулся невесело Арнард. — Про то, кем мне приходится, не знает.

— Может, увезти ее от города подальше?

Мотнул головой пресветлый да с гневом на помощника своего поглядел:

— Так я и вовсе жены своей не увижу. Добавь еще соглядатаев, да вели, коль чего нехорошего приметят, пусть вмешаются и увезут, куда укажешь. Пока тихо, пусть и дальше таятся, носа не показывают.

— Слушаюсь, князь пресветлый.

— Теперь о деле давай. Созывай опять сыскарей. Раз самим следов не найти, пускай мужики походят. То отец мужичьем простым брезгует, а мне гордость дружить с ними не мешает. Не всех зови, только тех, кто в поисках брата отличился. Кто там был из лучших?

— Хал из Озерной, да Агрей из Соловейки.

— Из Озерной, говоришь? — поджал губы князь, мужика вспоминая, после кивнул: — Да, толковый сыскарь. И второго зови, пусть искать начинают. Не тяни, сейчас гонцов посылай за ними, пусть сразу и доставят, время нынче дорого.

Кликнул Михай помощника своего да велел гонцов в две деревни за сыскарями слать.

— Скажите мужикам, князь Арнард к себе немедля призывает. Да чтоб на весь свет не трубили, дело тайное.

Поклонились гонцы и с поручением прочь отправились. Поглядел им в спину князь и вновь к своим думам вернулся, о брате размышляя. Жил себе сын старший — княжеский наследник, врагами не обзавелся, обиды никому не нанес. На ратных забавах трусом не слыл, на охотах сам на зверя мчался, да и народ простой на Стигнарда волком не смотрел, господином добрым величал. Не женат ходил, да только хотел сам себе невесту выбрать, отец не мешал. Хоть и взрослый мужик, до двадцати трех годков с честью доживший, а всё ж еще дело не к старости, еще и второй сын есть, наследники будут. Вот и не гнал Стигнарда пресветлый князь за невестою, не неволил своим выбором, давал погулять всласть.

И гулял сын старший, но зла никому не делал. Не было девок опозоренных, на князя обиженных, ни отцов, горем снедаемых, не братьев горячих. С младшей знатью не ссорился, и с высокородными князьями оскорблениями ни с кем не обменялся, дочерей их пренебреженьем обидев. Владыка доволен был старшим сыном Оларда Эльгида, да и младшего жаловал. Вроде живи себе да радуйся, а только жить-то и не вышло.

Сгубило жизнь молодую колдовство черное. И как не глянь, а колдун в деле замешен. Человеку к князьям рода Эльгида не подобраться, зельем не опоить, заклятьем обычным не смутить разум, дух-защитник от рождения по крови привязан. Так еще от пращура Эльгида повелось, как народиться младенец в его роду, так душа предка умершего за спиной встает, от бед оберегает, а после в мир мертвых, когда час придет, за собой уводит, переход души облегчает. Так издревле жили.

Только вот покинул дух сродника Стигнарда, не отвел руки злодейской, и пал князь молодой, рукой душегуба сраженный. Тело в болоте нашли, а духа так и не смогли дозваться, чтобы узнать, как всё было. Через жрецов искали, да через колдуна, что с миром духов в ладу жил. Не откликнулся защитник Стигнард, будто и было его вовсе, и не жил, когда время его еще на земле текло, и под землю не лег, как час последний пробил. Черный колдун постарался, не иначе.

А еще дознаться успели, что был мужик, что в ноги князю пресветлому бросился, о беде кричал великой, только стражи погнали его, за полоумного приняв. Слезами мужик горькими заливался, когда от князя его отгоняли, руки простирал, защиты и помощи просил. Первак Стигнарда сказал, что после мужик все у дворца сидел, князя ждал. Хотели и вовсе прибить докучного по тихому, да Стигнард запретил, велел в допросную привести, там с мужиком и закрылся. После ратников с мужиком послал, вернулся всего один. Долго его князь допрашивал, а после еще людей взял, жреца прихватил и сам к той деревеньке отправился. Больше князюшку живым и не видели. Перваку своему велел другими делами заниматься, отцу сказал, что к вечеру назад будет, а сам уж и не воротился.

Князь Олард людей своих по городу разослал, велел про мужика того узнать. Следящие и подслушники по всем кабакам разбрелись, слухи узнавали. А как вернулись, только и рассказать смогли, что был мужик от горестей разум утерявший. Говорил всё о том, что девок у них воруют, а потом те по ночам домой упырицами являются. Мол своих убивают без жалостей, детей крадут, да назад не возвращают. Будто дочь свою мужик берег пуще глаза своего, а не сберег, пропала, как и все остальные. Ночью вернулась, в дом проситься стала, да жалобно так, что жена мужика дверь и открыла. Мать упырица первой и погубила. На вилы насадил дочь отец, горем убитый, да головой в печь горящую засунул, младшее дитя уберегая. А как рассвело, так в город и помчался, дитятю живого в соседней деревне у свояка схоронив, только и там дела уже страшные твориться начали. Вот и пришел помощи просить. Народ над мужиком посмеялся, такого отродясь в краях их не было. Жрецы и жрицы землю берегли от колдовских напастей. А тут вдруг рядом со всем со стольным городом княжества Эльгидова, кто ж в такое поверит?

А Стигнард поверил. Может, решил проверить, правду ль мужик говорит, выходит, правду, раз духа-защитника прогнать смогли, да наследника княжеского погубили. Вот и Арнард сомневаться не стал, послал он людей своих ту деревеньку найти. И вроде понимают, где стоять должна, а сыскать не могут, будто кто кругами водит, да к месту не подпускает. Теперь уж сыскари делом займутся. Зря ругался старший князь на сына, узнать он сумел немало, да толку от того, что кошачьи слезы, коли деревня проклятая от взора прячется. Но уж ежели отец душегуба требует, ждать не желает, будут ему колдун и его приспешники. Подстегнул сына старший князь, теперь уж и Арнарду осторожничать не хочется.

— Вернусь скоро, — сказал он Михаю и прочь пошел, проверить, вернулась ли сестрица.

Вновь к покоям Арники подошел, в дверь стукнул.

— Вернулась ли сестра моя?

— Нет, господин, всё у матушки госпожа сидит, назад не приходила.

Досадливо покривился Арнард, да выжидать больше не стал, сам к матушке направился. Хоть и любил княгиню пресветлую сын ее младший, а заходил проведать нечасто. Тоскливо душе горячей на слезы смотреть, а матушка, как младшего сына видит, так по старшему и убивается, вот и не спешил Арнард к ней заходить, покой тревожить. Сестрица всё чаще у княгини сидела, разговоры разные разговаривала, чтобы родительница о жизни вспомнила.

А матушка будто сама себя заживо похоронила. Окна позанавешены, свечи днем и ночью горят, трава поминальная в чаше курится. От нее голове тяжело, да дышится трудно, а в углу бабка-страдальница завывает, князя Стигнарда оплакивает. Княгиня ее слушает, головой кивает, а сама слезы льет и льет.

— Ты глаза выплачешь, матушка.

— На что мне глаза, коли сыночка своего уже не увижу?

— Так ведь еще сынок да доченька тебе остались, а они внуков народят, как на них глядеть станешь?

— А сынок мой старший внуков уж и не подарит матушке…

Вот и весь сказ. Не в себе княгиня, горе изнутри поедом ее ест, а пресветлая опомниться не желает. Князь старший жены сторониться, сам был в немочи, сердце отцовское от потери страшной чуть не надорвалось. Не едины в беде своей супруги богами одобренные, каждый сам по себе сокрушается. Матушка тихо разум теряет, батюшка мести требует, о новой потере не думает. Только Арнард с Арникой друг другу поддержка и опора, да княжество бросить нельзя, пока старший князь здоровьем не окрепнет. Вот и правит Арнард из рода Эльгида, а Арника за порядком вместо матушки во дворце следит. Ничего, справляются.

Подошел к покоям княгини младший князь, прислушался. Не воет сегодня матушка, покой за створами резными. Глаза кверху поднял, помолил богов о том, чтоб и дальше так было, и вошел к родительнице Арнард. Сидит матушка за столом пустым, рядом с ней дочь сидит, за руку держит, страдальница в углу притихла, уснула.

— Здравствуй, матушка, — поклонился княгине сын ее теперь уж единственный.

Подняла голову родительница, Арнард и дрогнул. Пусто в глазах княгини пресветлой, нет там ни печали, ни радости, словно мертвые глаза у матушки. Разглядела она, кто вошел, да вновь и скривилась:

— Подойди ко мне сынок, — сказала слезливо, — посиди со мной, вспомни брата своего погибшего.

Подошел Арнард послушно, стул ближе поставил и сел, взял мать за руку свободную. А княгиня на него глядит, головой качает:

— Что ж ты раньше-то не пришел, сынок? Глядишь, и жив бы был братец твой. Ты, вон, на пирах у владыки праздновал да веселился, а Стигнард на болоте сгинул. Где ж твоя совесть, Арн? Почему прощения у брата не просишь, что бросил его одного? Как в глаза мне смотреть можешь, коли о сыне о моем не позаботился?

— Матушка! — воскликнула Арника испуганно. — Что говоришь ты такое? Ведь отец Арна к владыке отправил, не сам он туда выбрал ехать!

— Он-то поехал, а Стигнард остался. Да лучше б они местами поменялись, был с мной мой первенец, матушку свою ликом живым радовал.

Молча поднялся Арнард на ноги, молча и за дверь вышел. В душе дыра черная, словно пропасть, разверзлась от слов родительницы. Понимает, что княгиня не в себе, а обида гложет страшная. То отец бранил, на смерть второго сына посылая, а то, вот, и матушка родная пожелала жизнь сыновей обменять. В чем вина его, люди добрые? В том ли, что на свет родился да по ней до сих пор живым ходит? А коли узнают, что еще и полюбить посмел да жениться, и вовсе проклянут, что не Стигнарду доля счастливей досталась? Теперь уж Арнард до конца уверился, что Арника не зря присоветовала Эринку спрятать, о свадьбе свершившейся не говорить.

— Братец, — прижалась к спине его сестрица, обняла, сойти с места не дает. — Не слушай ты матушку, не в себе она, что говорит, сама не ведает. Любит тебя княгиня пресветлая, и батюшка наш всем сердцем любит. Тебя не станет, и вовсе роду нашему конец.

Молчит Арнард, перед собой взглядом слепым смотрит. Сейчас бы к нянюшке сбежать, там, в объятьях любящих забыться, услышать голос ласковый жены ненаглядной. Пусть бы Эринка волосы ему перебирала, как ей любится, тепло бы на душе стало, спокойно. Хорошо с голубкой рядом, да только слово дал, теперь и туда ему путь заказан. Теперь уж только в гиблые топи, чтоб убийцу сыскать, а там дадут боги, вернется, с Эринкой и встретятся. На том и взял себя в руки князь пресветлый, об обидах забыл, о важном вспомнил.

— Братец.

Обернулся к Арнике Арнард, к груди прижал:

— Одна ты у меня, сестра-заступница, от тебя одной помощи жду. Пусть отец с матушкой за душу покойную цепляются, а нам с тобой дальше жить надобно. Просить тебя хочу о милости.

— Говори, всё сделаю.

— Идем к тебе, прислужниц выгони, наедине просьбу свою скажу.

Так и сделали, и к княжне пришли, и прислужниц прочь прогнали.

— Говори, братец, что надумалось.

Обнял сестру за плечи князь пресветлый, в глаза заглянул. Чистый взгляд у Арники, нет в нем ни досады, ни настороженности, от души готова брату помочь. Улыбнулся Арн, да просьбу свою и высказал:

— Не желает отец наш ждать боле, когда душегуб сыщется. Призвал я сыскарей, с ними деревню поганую искать пойду. А еще донесли князю про то, что в нянькин дом я часто наведываюсь, угрожал он жене моей, коли не найду злодея, брата убившего. Про то, что жена моя там живет, не ведает, думает — полюбовница. Поклялся я, что не пойду к Эринке, пока дело наше победой не закончится. Так ты сходи к ней, сестрица, скажи, что не могу я прийти пока, скажи, чтоб ждала и дурного не думала. Скажи, что люблю ее больше жизни, что думать о ней каждый день стану, пускай спокойно дожидается. А коли не судьба мне вернуться, ты уж не оставь жену мою заботой, будь добра с ней да милостива.

Охнула Арника, рукой рот прикрыла, на брата во все глаза глядит, слова матушкины вспоминает. Что ж это получается, отец на смерть отправил, а мать в спину ее пожелала. Прижалась сестра к груди Арнарда, крепко братца обняла, да завыла по-бабьи:

— Не пущу на погибель, не отдам смерти лютой! К отцу тот час пойду, скажу ему, что думаю! Что же он такое замыслил, коли сына второго в ту же топь посылает? Одного схоронил, так и вовсе без сыновей остаться хочет? Не пущу тебя, братец, один ты у мне роднее всех родных будешь. Вместе на свет родились, а теперь одну оставишь?

— Что ж ты, сестра, меня раньше времени хоронишь? — улыбнулся князь, на сестрицу глядючи. Голову ее ладонями обнял да на себя смотреть заставил. — Не бойся, душа моя, не один пойду, жрецов да жриц с собой позову, уж они-то от лихой беды закроют, богов на помощь призовут, колдун не пробьется. Освободим землю нашу от погани черной, я домой и вернусь, еще свидимся. А ты к жене моей ступай, скажи, что я велел, пусть покуда в покое меня дожидается. Сам бы простился, да боюсь, отец прознает, изведет мою Эринушку. Вот еще, что ей передай, — снял с шеи своей Арнард, что жрец при рождении младенцу навесил на счастье да удачу. — Оберег мой пусть возьмет, да на себе носит, а при мне дух-защитник останется. Будь моим посланником, более просить мне некого. Михая с собой заберу, совет его мне сгодится может, так что одна ты, душа моя, помочь мне можешь. Обещай, что исполнишь просьбу мою, не откладывая.

— Обещаю, — кивнула княжна, а сама слезы таит, за брата тревожится.

Отдал княжне оберег свой Арнард, поцеловал в чело гладкое, после в щеку румяную, обнял напоследок, да из покоев и вышел, «прощай» не сказав. Ни к чему это прощание. По завету древнему, на смерть собираясь, не прощаются, вот и Арн не стал. Больше никому слова не сказав, вниз спустился, с Михаем заперся, напоследок поход свой обсудить надобно. А как сыскари пожаловали, так и готов уж отряд стоит.

Так в путь и тронулись. Первым Арн на коне быстроногом, следом Михай — первак его, а после дружина верная, посередь них сыскари затесались с инструментами своими, к работе готовые. За воротами уж и жрецы со жрицами на конях дожидаются, посохи в руках сжавши. В руках-то посохи, а в ножнах мечи острые, к сражениям готовые. У жриц за спинами луки висят, с тетивою звонкою, чай, не девки нежные, и к молитве, и к битве привычные. За князем богов прислужники пристроились, ратники их пропустили, так из города и выехали.

Из окна дворцового княжна вслед брату глядит да молитву шепчет, как любой бабе положено, об удаче князю Ариду просит, да победу быструю. Чтоб вернулся поскорей домой сокол молодой, крыльев не сломив, в полете не павший. А в руке княжны оберег ясным солнышком сияет, словно огонек в пути светится, да только иную душу охранять ему теперь велено, на другую шею шнурок витой накинут, чтоб сберег для хозяина своего жену его верную, отвел беду, от зла закрыл. Оберегу что? На кого повесят, того хранить и станет, для того и создан был.

Едет отряд, люди расступаются, спины гнут, удачи князю желают. Чай с дружиной такой не на пир веселый собрался. А куда, то пресветлый и сам знает. Вот и пусть ему Бавлин поможет, беду отведет. Было у князя два сына, теперь пускай хоть один останется, чтобы был у земли защитничек, да люду простому опора да отец родной.

Уж ты вейся, вейся дороженька, да только, как петлю сделаешь, так назад поверни, чтобы кони по ней до дома родного дошли, мужиков семьям их живыми вернули да не увечными. Чтобы не стоял в домах стон горестный, чтобы дети отцов своих не по памяти помнили, а науку из уст их слушали, чтобы жены вдовами не горевали, глаза не выплакивали. Сохрани их от беды, Арида-заступница…