Глава 10

Шумит море людское, море пестрое, шустрое. Словно волны, народ по улицам катится. Спешит простой люд, побогаче степенней выступает, служивый и вовсе глядит строго, лиходеев высматривает. Зазывалы у лавок надрываются, товары расхваливают, купцы важные за приказчиками следят, а те у прилавков зубы скалят-улыбаются да покупателям кланяются.

А посередь улицы едет отряд княжеский. Впереди два ратника, ротозеев разгоняют, позади остальные глядят зорко, к князю никого не подпускают, только князюшке и дела нет ни до ротозеев, ни до просильщиков, ни до спин склоненных. Везет князь жену молодую, на нее лишь глядит, наглядеться не может. То к себе прижмет крепче, то в уста поцелует, стыд и срам позабыв. Ликует сердце любящее, счастьем да радостью душа полнится. Забрал красу ненаглядную, своей назвал, теперь уж не отпустит.

А девица сидит на коне быстроногом, очи стыдливо потупив. На щеках огнем румянец пылает, то охнет, коли муж ласку свою при народе покажет, а то голову на плечо крепкое положит и вздохнет украдкой. Хорошо! Любимый рядом, и солнышко на небе светит ярче. И вроде людей вокруг тьма-тьмущая, да только нет никого, лишь дурман сладкий голову бедовую кружит. Стала княгиней дочь охотника. Сказка в быль оборотилась, уж обратно сказкой не сделается. Обещал князь жену сберечь, вот и верит Эринка — о чем грезилось, сбудется.

Пресветлый-то женой любуется, а народ дивится, на девку в простом платье смотрит. Шепчутся, гадают:

— Полюбовницу себе нашел князь молодой.

— Так с полюбовницами посередь белого дня на конях не катаются.

— Да кто ж тогда?

— А пригожая девка.

— Точно полюбовница.

— Ох, срам-то какой…

— Дело молодое. Потешиться князь захотел, вот и привез себе зазнобу.

— Ишь как к себе прижимает, словно злата мешок везет. Полюбилась видать.

— Уж и полюбилась…

— Батюшка-то сыну полюбится.

— О-ох…

Шепчется народ, да только князю и жене его до того дела нет. Едут во дворец молодые, о дурном не думают. А дворец всё ближе, а там старый князь с княгинею кручинятся, о старшем сыне плачут, да княжна юная почернела от горя. Да кто ж в счастье о беде вспоминает? Вот и Арнард об устах сладких думает, в глаза ясные заглядывает, на любимую жену глядит, позабыл о печалях. Э-эх, молодо-зелено.

Да только стены белокаменные показались, опомнился. Эринку крепче обнял, взор упрямый на ворота направил, и смотрит так, словно к битве готовится. Разум велит повременить, о женитьбе смолчать, да жену в дом городской поселить, а душа веры полна, ведь сам Бавлин соединил, Арида благословила, неужто отец родной не поймет? А коли отец сына услышит, то и владыке доказать правоту легче будет.

— Ох, боязно мне, ненаглядный, — шепнула Эринка, а сама к мужу сильней прижалась.

— Отобьемся, голубка, — улыбнулся князь, сам себе веря.

Въехал отряд в ворота богатые, мимо стражей суровых, мимо прислужников любопытных. Спешился князь да руки к Эринке протянул, чтоб с коня своего снять. Потянулась к нему девица, доверчиво в объятья скользнула.

— Никого не слушай, меня одного, — велит ей Арн. — Даже слово злое, если слуха коснется, одно помни — жена ты мне, богами даренная, душой моей выбранная, сердцем признанная. Быть нам вместе до дней последних, на том стою и стоять буду.

Кивнула Эринка, улыбнулась, веру свою обещая, и повел ее пресветлый в чертоги богатые. Идет девица рядом с Арнардом, по сторонам боязливо поглядывает. Велики чертоги пресветлых, златом сияют, красотой взор чаруют, да только тяжелая красота эта, так на плечи и давит, душу изматывает. Ох, что же будет? Как встретят невестку свекор со свекровкою да золовкою. Робеет княгиня молодая, к мужу ближе жмется, стыдливо очи прячет.

— Братец, — остановился Арн, к сестре обернулся.

Стоит княжна на пороге покоев своих, на брата пытливо смотрит. Обнял за плечи жену да к сестре повел. Посторонилась княжна, их пропуская, после двери закрыла да сердито на князя взглянула.

— Зачем привел ее, братец? Мало тебе горестей наших, так еще подбавить собрался?

Потемнели от гнева глаза княжеские:

— Не забывайся, сестрица, — сказал сердито, — о жене моей говоришь. Признал Бавлин союз наш, а коли боги в выборе моем не усомнились, то не тебе с ними спорить.

— Жена? — охнула княжна, рот ладонью закрыла. — Что натворил ты, безумец? Мало того, что девку простую женой назвал, так еще в дни траура женился. Неужто нет в тебе ни совести, ни терпения?

— И совесть есть, и терпение, только выбора мне не оставили, сестрица. Не я, так другой бы женой Эринку мою назвал, — смягчился Арнарда, на жену поглядел ласково да из рук сильных отпустил. После к сестре подошел, обнял ее, в глаза заглянул: — Ты одна тайны мои всегда знала, одна во всем помогала, что не сделаю, ты всё оправдаешь, вот и сейчас оправдай. Нет мне жизни без голубки моей, связаны мы с ней крепче крепкого. Если б дольше медлил, быть бы ей сейчас чужой женой. А после того, как я свадьбу остановил и невесту забрал, в деревню Эринке ход закрыт, и без того за любовь нашу лютую боль приняла, пересудами опутана. А поселить в городе без свадьбы, и вовсе грязью обольют. Обещал я ждать, да ждать уже было нечего. Один нам путь был к камню Бавлина.

— Я-то приму и оправдаю, — отвечает княжна, на невестку поглядывая. — Брат ты мне, родней прочих родных. Вместе на свет появились, одним молоком вскормлены, вместе росли и ума набирались. Только ведь не послушает батюшка мольбы моей, не услышит. Ты ведь дорогу искал, чтобы противиться не смогли…

— Как вышло, так вышло, — снова отступил к жене князь, за руку взял и к сестрице подвел: — Обними невестку, Арника, другой уже не будет.

— Ох, братец, — покачала головой княжна, — ведь не примет выбор твой батюшка, а матушка не заступится. Мое слово, что листок на ветру, в голове князя пресветлого не задержится. Хоть криком кричи, не услышит тебя. Не веди Эринку в свои покои, увези из дворца. Пусть женитьба ваша тайной останется. Как хотел, путь-дорожку законную пока поищешь.

Мотнул головой князь молодой, не по нраву слова сестрицы пришлись.

— Да подумай же ты, упрямец! — воззвала княжна к брату. — Коли сберечь счастье свое хочешь, уведи от дворца подальше. Слуг приставь, охрану дай, только не веди жену свою к батюшке. В горе он да в немочи. Ежели сцепитесь, надорвется сердце князя пресветлого, и без того он плох. А если и выдержит, не даст он жизни вам, только хуже выйдет. Ты ведь сам знаешь, как с неугодными-то поступают. Тебя по надобности отправит, а вернешься…

Побледнел Арнард, Эринку к себе с силой прижал. Разумны слова сестрицы, ведь сам так думал, да только разве ж против сердца своего пойдешь? Как же оставить любимую свою в одиночестве, как чужим людям доверить, коли сам сберечь обещал? А оставит во дворце, вовсе жены потом не дозовется. Была и не стало, дело такое. После тело покажут, скажут, мол, из окна выпала. А там хоть волком вой, уже назад не исправишь.

— Потерпи, братец, — повторила княжна, с мольбой на него глядя. — Пожалей ты отца с матушкой, и жену свою пожалей. Знаешь сам, как остер на слова наш батюшка. А за то, что еще брат не оплакан да злодей не сыскался, а ты уж о себе думаешь, проклянет ведь, не помилует. Разобьется сердце матушки, она и без того от горя себя не помнит. Одумайся, Арн. Быть беде, ежели сейчас по-своему сделаешь.

Сдался князь, головой поник. Хотел быть счастлив, да видать опять ждать придется. Во всем права сестрица, ей счастье разум не застит. Только куда же поселить жену молодую, кому доверить душу свою? И убийца еще где-то рядом ходит, следы путает, и людей недобрых множество. Обидят голубку, пока сокол ее в небесах летает, как жить потом?

— К нянюшке нашей отведи, — говорит княжна, без слов кручину брата понявшая. — Там и в заботе Эринка будет, и под приглядом. Нянюшка не выдаст.

Посветлел лицом Арнард, сестре улыбнулся:

— Умница моя, хорошо придумала. И то, что слуг-охранников ей пришлю, зазорным не будет, стара уже нянька наша. Пусть думают все, что в услужение, а они стеречь покой жены моей будут.

— Хорошо придумал, братец.

Переводит Эринка взгляд с княжны на князя, тревожится. От мужа уведут, у чужих людей поселят, но раз Арн с сестрой согласен, стало быть, так и вправду лучше. Мужу верить надобно, так и матушка всегда говорила, так и боги велят, и Эринка сомневаться не стала. К нянюшке, так к нянюшке, лишь бы не печалился пресветлый, лишь бы беды не было, а уж сердце верное всё снесет.

— Как звать тебя, невестушка? Имя какое жрица дала при рождении?

Эринка глаза на княжну подняла, взглянула удивленно, не ожидала, что заговорит с ней сестра Арнарда. Опомнилась и голову склонила:

— Эрин нарекли.

— А меня величай Арникою, — протянула руки княжна, объятья открыла.

Смутилась Эринка, на мужа взглянула, он и улыбнулся ласково, в спину тихонечко подтолкнул:

— Не бойся, Эринушка, сестрица обнять тебя хочет.

Шагнула княгиня молодая к княжне нерешительно, та и обняла ее, признала. К сердцу прижала да и отступила, признала, стало быть. Вот и союзник молодым сыскался, и то хорошо. Улыбнулась сестрице мужниной Эринка смущенно да к мужу назад вернулась. И сказать-то больше ничего не успели, как открылась дверь в покои Арники, и сам старый князь на пороге остановился, на детей, щурясь посмотрел.

— А я думаю, вроде имя сына слышал, значит, не послышалось. А это кто стоит? Что за девка?

Охнула Эринка, в пояс склонилась перед свекром. Арнард ее собой закрыл, а Арника к отцу поспешила. В щеку поцеловала да к дверям развернула, из покоев вывела:

— То прислужница, батюшка. Не подошла мне она, нерасторопная, уйдет сейчас девка. А что ж ты с постели поднялся?

— Мне с сыном поговорить надобно, — ответил князь. — Да куда ж ты ведешь меня, Арни?

— Так в постель тебя, батюшка.

— Отец, сейчас с делами закончу и приду к тебе, — ответил Арнард, следом из покоев сестры выйдя.

Осерчал старший князь на детей своих. Одна тащит против воли, другой на зов не спешит.

— Да что же это делается?! — воскликнул гневно. — Или не хозяин я уже в своем доме?

Переглянулись братец с сестрицею. Арника от князя отступила да Арнарду подошла, шепнула:

— Сама отведу, а ты к отцу ступай, а то и вовсе разгневается.

— О чем шепчетесь, заговорщики? — вопросил князь у детей своих голосом грозным. — Уж взрослые стали, а всё не успокоятся, всё выдумывают. Одного женю, вторую замуж выдам, будете знать.

— Воля твоя, батюшка, — склонила голову Арника, — только братца старшего оплачем вначале срок положенный, а там и судьбы наши решай.

Бросила быстрый взгляд на брата, Арн кивнул. После обернулся, на жену свою поглядел и за отцом отправился. Княжна взглядом мужчин проводила, в покои свои вернулась и шумно выдохнула:

— Выкрутились. — Затем на невестку оробевшую взглянула: — Скажу, что к жрицам пошла, а там к нянюшке и провожу. Арнард батюшку выслушает, после придет к тебе.

Молчит Эринка, что ответить не знает. И боязно ей, и тревожно. Муж любимый одну оставил, слова не сказал. А ведь и как сказать, коли батюшка гневается, к себе требует? Ох, судьбинушка, от одной беды избавились, к другой пришли.

Кликнула княжна прислужниц, вошли они, поклонились, на девку незнакомую с любопытством взглянули, да спросить, кто такая не решились. А Арника брови сурово свела, прикрикнула:

— Что рты раскрыли, сороки? Платье траурное несите, в храм пойду.

Так и перестали Эринку замечать. А она стоит, бедная, куда себя деть не знает. Как вести себя не ведает. Стоит, кончик косы в пальцах вертит, по сторонам косится. Хоть и страшно княгине молодой, а любопытство гложет, так и тянет поглядеть, как князья пресветлые живут. А живут-то ладно. И покои широкие, и убранство богатое, и окна большие, так свет солнечные в них и льется рекой полноводной. Это тебе не девичья светелка в доме отчем. Тут и пляски затеять можно, лебедицей белою по полу пройтись. Руками смело махай, ничего не заденешь, от матушки слов бранных не услышишь.

Нагляделась Эринка по сторонам да на княжну посмотрела. А та уж в платье другом стоит. Платье хоть и серое, да только больше на серебро черненое похоже, чем на грязь придорожную. Струится ткань, переливается. Стан стройный девичий обтягивает, посмотреть любо-дорого. И жемчуга по рукавам нашиты, и воротник-то затейливый, и рунами подол вышит. Вот уж и не скажешь, что платье-то печальное, в таком и замуж пойти не стыдно.

Перевела Эринка взгляд на голову Арники, нет кос у нее, по-иному волосы уложены да сеткой с жемчугом украшены. И ноги обуты, да не в сапоги, а в туфли мягкие, а на них узоры серебряной нитью шитые, каблучки звонкие, носы острые. А уж на лик посмотреть, так и весь наряд меркнет. Хороша княжна Арника, раскрасавица. И пусть глаза печальные, а будто дымка туманная, серая поволокой их затянула.

Подперла Эринка щеку ладонью тонкой, глядит на золовку, налюбоваться не может. Вот уж к кому боги щедры оказались. И ростом вышла, и статью, и ликом пригожим. Только ведь и Арнард такой же, одно слово — близнецы. Хороши княжеские дети вышли, удались на славу. Вздохнула Эринка умильно, улыбнулась, словно солнышко ясное из-за тучки выглянуло, так, кажется, всех вокруг и согрела.

Всех да не всех. Увидала одна прислужница, что девка скалится, да и прикрикнула:

— Бесстыжая, — говорит, — что ты зубы показываешь. Госпоже горе-горькое, а ты чему стоишь радуешься? Прочь пошла, не гневи душу печальную улыбкой поганой.

Охнула Эринка, отшатнулась, от грубости чужой потух светлый лик. Глаза потупила, что ответить ей? Прикрикнуть на бабу бранящуюся, так ведь никто ее госпожой не объявил. Об пол челом бить, просить прощения, так ведь унижение то мужу пресветлому выйдет. Подняла на княжну взор, а та уж брови сдвинула, глядит на прислужницу, ну, не княжна, а владычица.

— Кто позволил тебе в покоях княжны пресветлой указывать? — сказала Арника сердито. — Быть может, ты уже княжна, а я служанка? Разве велела я на девицу кричать? Или у тебя ума побольше моего будет? Сама прочь поди, и на глаза мне не показывайся, пока не призову.

Охнула прислужница, в ноги княжне повалилась:

— Прости, госпожа, услужить я хотела. Ты в печали великой, а девка глупая скалится…

— Хоть кто-то радости во дворец наш принес, — отмахнулась Арника. — Посередь туч хмурых бывать лучу солнечному, от него и холодное сердце дрогнет да покоем наполниться. А теперь ступай, не простила я самоуправства твоего.

Ушла прислужница, только на Эринку взгляд недобрый кинула, словно ножом в грудь ударила. Порадовалась тут княгиня, кто не жить ей во дворце, того гляди и за волосы баба злая оттаскает, или иную пакость затеет.

— Идем, — велела княжна и первой к дверям направилась.

Спустились золовка с невесткой по лестнице широкой, встали посередь ратников княжеских и прочь из дворца направились. А как за ворота вышли, так и вздохнула Эринка с облегчением. Хорош дворец, большой, а на плечи давит, вдохнуть полной грудью не дает. Может то и лучше будет, что жить ей в доме попроще у няньки княжеской, а ко дворцу еще привыкнуть надобно.

— Сперва отведу тебя, после в храм отправляюсь, — говорит Арника негромко. — Ты няньки нашей не бойся, добрая она, хоть и ворчливая. Поучать любит, а как занеможится, так наседкой и обернется заботливой.

Кивнула Эринка, улыбку спрятала, испугалась, что еще и ратники браниться станут. Откуда ж им знать, что не девка рядом с госпожой идет, а князя пресветлого жена? Не те это воины, что с князем в скит приезжали, и одеты иначе. Но о том у Арна решила спросить Эринка, любопытство от Арники скрыла. Шла рядом молчаливая да покорная, что княжна скажет, то и делает. Хотела бы постоять, поглазеть, как люди живут, да и этого делать не стала, кто ж дуреху деревенскую ждать будет? Всё потом…

Подошли они к дому невысокому. Дом-то простой, не дворец княжеский, а всё одно Эринка залюбовалась. И ставенки-то резные, и труба беленая, и флюгер затейливый. Хорош дом у няньки деток пресветлых.

— Ждите, — велела воинам Арника, невестку за руку взяла да к дверям подвела.

Дернула ручкой холеной за витую веревочку, колокольчик и звякнул. Открылась вскорости дверь дубовая, а на пороге женщина стоит, глазами добрыми смотрит. Распахнула объятья, в них княжна без стеснения и впорхнула, к груди женщины прижалась:

— Здравствуй, нянюшка.

— Здравствуй, дитя, — отвечает ей нянька, — вспомнила обо мне, стало быть, давно уж не заглядывала.

— Не одна я, нянюшка. В дом войдем, сказать тебе хочу важное.

А сама Эринку за собой поманила. А как дверь за ними закрылась, нянька и спросила:

— Не соскучилась, значится, по нянюшке своей? По делу пришла?

— Тут не скуки, нянюшка, — с улыбкой ответила Арника. — Арнард наш женился тайно, вот супруга его, княгиня наша — Эрин.

Охнула женщина, руки к груди прижала да Эринку с ног до головы оглядела. Вот уж диво — княгиня! Стоит птичка-невеличка, взглядом смущенным в пол смотрит. Да разве ж такие княгини-то бывают? Глядит на девку женщина, головой качает. У самой на устах улыбка добрая, да в глазах огонек смешливый, хороший взгляд у няньки княжеской.

— Вот так учудил, Арн пресветлый, — говорит. — Стало быть, поперек законов пошел, касатик наш. Жену не во дворце богатом выбрал, а в избе бревенчатой нашел. Выходит, богам так угодно было. Благослови их, Арида-заступница.

И обняла Эринку, словно дочь родную. Княжна поглядела, что нянька жену брата приняла, спорить не стала, да и говорит:

— Оставлю я у тебя Эрин на проживание. Быть беде, коли батюшка с матушкой сейчас о женитьбе сына прознают. Не даст князь пресветлый сыну счастливым быть, не примет выбор. Сама знаешь, нянюшка, как скор наш князь на решения. Потому решили мы с братом, что жене его лучше у тебя скрыться, покуда траур не пройдет, да Арн решения верного не отыщет, как сделать, чтобы ни отец, ни владыка поперек не сказали. Сам братец позже придет, батюшка его к себе призвал, людей тебе приведет. Будут они для всех тебе прислужники, а на самом деле княгиню стеречь приставлены. И не вздумай сказать кому, что живет у тебя жена Арнарда. Скажи племянница приехала. Сбереги душу Арнарда, схорони его тайну, о жене позаботься, а уж мы в долгу не останемся.

— Да какие долги меж нами, дитятко? — всплеснула руками женщина. — Родные ж вы мне, как своих детей растила, душу вкладывала. Больше мамки родной к груди вас прижимала, ушибы да ссадины целовала, заговаривала. Приму я жену Арнарда, от всех спрячу, всё как надо сделаю. Не волнуйся, дитятко, сберегу я княгиню пресветлую.

Совсем уж смутилась Эринка, щеки огнем обожгло. Кого пресветлой княгиней величают? Дочь охотника! Вот уж судьба шутку сотворила, самой не верится. Улыбнулась Арника, на смущение невестки глядя. Вот уж по сердцу ей стало, что нет гордости чванливой в девке простой, что женой князя стала. Стало быть, и вправду любит Арнарда, не ради власти за него пошла. Шагнула к Эринке золовка, к груди прижала, расцеловала в щеки от чистого сердца:

— Оставайся, Эрин, жди мужа, а я пойду. Сказала — в храм, стало быть, туда мне и дорога. Не бойся, нянюшка не выдаст. Хорошая она у нас, добрая.

— Благодарствуй, Арника, княжна пресветлая, — ответила ей Эринка, несмело обняла в ответ и на шаг отступила, вновь смущенно потупившись.

Ушла княжна, а нянька с княгиней остались.

— Идем, дитятко, приготовим комнатку к приходу гостя дорого. Должно быть, и на ночь князюшка наш останется, дело-то молодое. Не на пироги придет, к жене молодой да любимой.

— Ох, — вздохнула Эринка да ладонь к сердцу прижала. А сердечко-то птичкой испуганной мечется, так и стучит, так и бьется. Не страшно жене мужа ждать, но волнительно.

Усмехнулась женщина, головой покачала и за собой гостью свою увела. Так день и провели, то в комнатке убирались, то для знатного гостя угощения готовили. Кому еще княгиня своими руками пироги сладкие печь станет, да гуся потрошить и в него яблоки моченые заталкивать? Нет княгинь таких, а у пресветлого князя Арнарда жена особая, на все руки спорая. Ей бока отлеживать некогда, дел много полезных сделать успела, пока мужа дождалась.

Глядит на нее нянюшка, улыбается, налюбоваться не может, да всё нахваливает. Ох, и ладная девка, ох и справная. И ликом пригожа, и идет, будто лебедицею по волнам плывет, и статью удалась, и в руках все горит да спорится. Только вот в княгинях таких не бывает… Вздохнула украдкой женщина, да рукой махнула. Ничего, и княгиней быть научится, вроде не глупая. А то, что наивная, так ведь на то и молодость, чтоб шишек набить и мудрости житейской набраться. Сладится.

Только затемно удалось вырваться из дворца Арнарду. Примчался он к дому нянюшки, словно сокол быстрокрылый, истосковался князюшка.

— Эринка! Где ты, голубка моя нежная?! — крикнул он, а сам дому ищет, найти ненаглядной не может.

А нет жены любимой, с нянюшкой из дома вышли, за водой к колодцу городскому пошли. Сама не своя была Эринушка, мужа дожидаясь, вот и удумала Милолика, так няньку-то прозывали, из дома девку вывести, чтоб ветер вечерний охладил тревоги гостьи ее. Так ведь не знал того князь! Вот сердце-то его в груди вдруг и замерло. О предательстве подумал, в сестре родной усомнился. И страшно Арнарду, что не найдет уж Эринку свою, и злостью душа наполнилась. Хотел уж во дворец мчаться, ответа с Арники стребовать, да только за дверь шагнул, а тут уж и нянюшка с гостьей своей назад поспешают.

— Приехал он, сердцем чую, тетушка, — как услышал пресветлый голосок родной, так к стене спиной и привалился.

Глаза прикрыл да выдохнул с облегчением. И перед сестрой стыдно стало, что заподозрить ее в вероломстве посмел. Не подвела сестрица, слово сдержала, и нянюшка о княжеской невестке заботится, душа добрая. А главное, вот она, Эринушка, сама к дому спешит, милого друга сердцем почуяв.

— Ах, зачем ушли мы, тетушка? Неспокойно мне.

— Не волнуйся, дитятко, сейчас тревоги твои и проверим.

Вернулся в дом Арн, пока не приметили его. Дождался, пока дверь снова откроется, да жену свою в объятьях и сжал. Вскрикнула Эринка испуганно, нянюшка за топор схватилась, что в дверях стоял, да так и застыла, на пресветлого глядя.

— Никак князя своего порубить решили? — весело усмехнулся Арнард. — В печь бросишь? Так спалю я всё, такое пламя внутри меня горит. А съесть надумаешь, нянюшка, так вредный я, отравишься.

— Арн! — воскликнула Эринка, да сама на шею мужу бросилась. — Ненаглядный мой…

Отложила топор в сторону нянюшка, улыбнулась с умилением да тихонько к себе и ушла, молодых оставила. Не за чем тетке старой промеж них влезать с разговорами, сами справятся. А супруги-то ее ухода и не заметили. Глядят друг на друга, наглядеться не могут. Сплели объятья, будто срастись собрались, да поцелуем жарким обменялись. Вроде и готовила Эринка, мужа порадовать хотела, а до угощений дело-то и не дошло. До еды ли, когда голова дурманом счастливым полнится, когда тело молодое огнем горит, да жар так вокруг и расходится, того и гляди нянькин дом пламенем вспыхнет.

— Не обижу, Эринушка, доверься…

— Кому, как не тебе мне довериться, любимый мой?

Подхватил князь жену свою на руки да понес, куда указала. А как в комнатке оказались, так уж сдерживать себя и перестали. И не думала Эринка, что так сладко бывает. Как обнял ее Арн, так воском и растаяла, а целовать начал, так и вовсе дышать не смогла, душа замерла, восторгом наполнилась. А уж как на ложе взошли, так огнем до пепла сгорев, женщиной и обернулась. Хоть боязно было, а разве ж смогла упомнить себя самое, когда муж любимый в объятьях сжал.

А когда засыпала, к груди широкой щекой прижавшись, так на устах улыбка счастливая и застыла. Была девка, да вся вышла, теперь уж и вправду жена. Взял Арн жену свою за руку, пальцы сплел, руны брачные и засветились, союз их подтверждая. Улыбнулся князь, вздохнул радостно, да и уснул, Эринку к себе прижав. Быть им счастливыми, в это всей душой верилось.