Глава 9

Вот и три дня прошли, батюшкой указанные, свадьбы моей час настал. Да не любимый меня к жрецам поведет, клятву верности спрашивать будет, а жених ненавистный. Нет песен жалостливых, никто невесту не собирает, не обряжает, косы не плетет, венок на голову не надевает. И платья свадебного нет, только то, что для сватовства вышито было. Нет больше чистой Эринки, опозоренная девка есть, а еще благодетель, который и такую берет. Благодетель-то постылый уже у порога стоит, дожидается, словно муху горемычную в сети свои затянул, паук проклятый. Не выберешься уже, как не трепыхайся.

Повез бы меня к жрецам белый конь, лентами да цветами украшенный, да только то для невест молвою не тронутых, а меня телега ждет. И запряг бы, может, батька конька нашего, но не усидеть мне верхом, не зажила еще спина истерзанная. Вот и повезут девицу, как к казни приговоренную. Поедет телега по деревне, а люди буду пальцами тыкать да смеяться в спину. Чужое горе оно завсегда радостно, что другим досталось. А кто и жалостливо вздохнет, только счастья никто уж не пожелает, да мне того счастья и ненадобно.

— Поднимайся, дочка, — матушка в светелку зашла. У самой глаза красные, а на губах улыбка ложная. Не радостно мамке дочь отдавать, знает уже, не быть ей в ладу с мужем ненавистным.

За мамкой Унка прошмыгнула, видать, отпустили ее проводить подружку любимую. Взглянула она на меня глазами испуганными, да так слезы из них и полились. Казнит себя, бедная, только ведь не за что. Сама я за ней пошла, не силком тянула. И то, что разные подарки от духов получили, тоже не ее вина, кому что на роду написано, тем и одарили. Нет зла и обиды в душе моей на подружку мою. Улыбнулась ей, да щекой к плечу прижалась, когда поднимали они меня с маменькой с постели. В последний раз на ней лежала, больше уж не вернусь в светелку девичью…

На ноги поставили, сорочку сняли да новую надели, только прежде смазали тем, что знахарка оставила. Унка на спину взглянула, да так и охнула. Мамка моя прикрикнула на нее:

— Пришла помочь, вот и помогай, нечего разглядывать.

Унка слезы утерла, кивнула и помогать продолжила. Надели на меня платья для сговора, на стул усадили и волосы расчесывать начали.

— Эх, и в баньке не отпарили, — вздохнула матушка, головой качая. — Не соблюли обряда древнего. Словно псину дворовую за ворота спроваживаем.

Подружка моя вздохнула тяжко да и затянула:

Ах, ты, девонька, ах, красавица,

И куда ж ты от нас собираешься?

Ждет уж жених, дожидается.

Ко жрецам отведет и женой назовет.

То уж матушка ей вторить начала. Песни древние поют, обрядом положенные, а чудится мне, что отпевают мои косточки. Не звенят голоса ручейками звонкими, а словно эхо глухое вдали затихает. Не так невестам поют. Хоть и жалостливо, а всё со смешком да подначкой. Поют мамка с Ункой, косы заплетают, лентами шелковыми оплетают. В уши вдели подарок Тилиса, на шею ожерелье, как петлю затянули. Сижу, глаза закрыла, тошно мне, мочи нет.

Огляделась Унка, охнула и убежала, а вернулась с цветами в руках, хотела венок плести, да матушка остановила. И так сделали больше положенного для опозоренной. После на ноги подняли и к дверям повели. А мне и не идется, оступаюсь, на плечах их висну. Помереть бы сейчас, да боги к себе не спешат призвать.

— Верет! — крикнула мамка, а батька и вошел быстро, словно за дверями стоял.

На меня взглянул хмуро да и отвернулся споро. На руки поднял и понес на выход.

— Не такую судьбу я для тебя видел, — сказал тихо. — Не так дочь любимую мечтал к жрецам отвести, да, видать, разозли мы богов, прогневали, коли радость главную отняли. Ты прости меня, что гнев мой тебе весь достался. Душа от горя ведь на части рвется, а как вспомню кровинку мою бездыханной, так и вовсе хоть тошно становится.

— Батюшка, — глаза на него подняла, а не вижу лика дорогого, слезами взор затянуло. — Прости меня, дочь твою неразумную. Зла не таила, родименький. Ты не поминай словом лихим, вам с мамкой я всегда душой открыта была.

— Что ж ты как помирать собралась? — остановился отец и на меня смотрит внимательно. — Удумала чего?

— Что ты, батюшка, я и на ногах стоять не могу, чего мне удумывать?

— Смотри мне, Эринка, не вздумай! Время оно всё излечит. Потерпи, а там наладится.

— Слово твое верное, батюшка, — улыбнулась я, пусть не ведает, что в душе его дочери ноченька непроглядная. Не осталось там места свету чистому.

Еще немного глядел на меня, батя, а потом и вынес со двора. А тут уж Тилис стоит. Хотел навстречу шагнуть, да обошел его отец мой и в телегу посалил. Усмехнулся и по волосам погладил:

— Ну хоть так пусть будет. Повернула голову, а конь, что в телегу впряжен, лентами украшен. Телега цветами, а сам Тилис, как мужику и воину положено, в кафтане, на боку меч висит — защитник.

— Венок где? — спросил жених гневно. — Для меня она чистая.

— Вот сам и плети, — недобро усмехнулся батюшка. — Завет древний не велит попачканную молвой девку цветами украшать. Хотел в венке, не позорил бы. Нет права у Эринки венок надевать. Ты, вон, за двоих нарядился… заступничек. — Сказал, словно выплюнул. После рядом на телегу сел, меня за плечи обнял. — Ты в телеге, дочь, и я, стало быть.

Промолчал Тиль, голову опустил и к своему коню пошел. Сел в седло, и сказал отцу своему:

— Трогай, батя.

Кузнец на телегу забрался, вожжи в руки взял, и потопала лошадка чалая. Не белоснежный конь, так хоть белесый. Голову батюшке на плечо положила, глаза закрыла, не хотела на соседей смотреть, а на Тилиса смотреть и вовсе тошно. Еде рядом с телегой, молчит, о чем думает — неведомо. Ну и пусть его, мне мысли кузнецовы без надобности.

— Не боись, Эринка, не будет обиды в семье нашей, — говорит отец Тиля.

— Да уж, — усмехнулся батька мой, — теперь только прибить осталось.

— По что злишься, Верет? Не со зла ведь Тиль, испугался, что ненаглядную свою потеряет.

— А ты сынка защищай, да меру знай. Он ко мне не подошел, не шепнул, не поговорил, сразу при народе кричать начал. Он хорош, благодетель, а дочь моя для всех теперь непотребная. Будет слушать, что спасителю своему должна в ноги кланяться, а спаситель-то первый и сгубил ее. Не за что мне добрым к зятю быть.

— И всё ж дочкой мне Эринка станет, Нельга ждет ее не дождется, всё простили. И ты прости. Заживут наши дети, обвыкнуться, да еще внуков нам нарожают, будем на руках качать да радоваться.

Я лишь крепче к батюшке прижалась, лицо на плече спрятала. Не остановить мне слез, как не стараюсь. Хотела с гордостью участь свою встретить, а не выходит. Еще и спина саднить начала, муки добавила. Батя обнимает, а мне от руки его уже тяжко становится. И так повернусь, и этак.

— Болит, Эринушка? — спросил Тиль заботливо. — Ты приляг, милая.

Головой мотнула и затихла. Не отлипну от батюшки, хоть напоследок наобнимаю его, родненького. Поглядел на мои страдания батя и сам уложил на сено мягкое. Только не выпустила я руки его, так и держалась, как дитя малое.

— Всё сладится, дочь.

Не сладится, батюшка, не сладится, родименький, да то тебе знать ни к чему. Так и ехали. По дороге лесной, после через поле широкое, а как поле проехали, так и скит показался. Бавлину храмов не ставят, не любит он шума. И алтарь у него — камень простой. Воину рядиться ни к чему. Потому и мужики к нему, как в дружину едут, хоть на поклон, а хоть и на свадьбу. Все они из его дружины, все под стяги Бавлина после смерти встанут. И как на войну идут, так ему подношения делают — отваги и удачи просят. А уж за жизнь, то к Ариде-заступнице. Ей жены, дочери да матери молятся, чтобы вернулись их мужики домой живыми да целыми. И за деток благодарят, и за любимых. И остальных богов не забывают.

— Приехали, — сказал мне батюшка. — Потерпи еще, дочь. Скоро уж всё закончится.

Я глаза открыла, голову вывернула — и вправду приехали. Слез отец мой с телеги, да меня снял, на ноги поставил и велел:

— Удержись.

— Мне Эринку вести, отойди, Верет.

Подошел ко мне Тиль, батька и отстранился, на меня хмуро глядя. Обнял меня жених за плечи, а я и вздрогнула, покривилась. Следом и Тилис поморщился досадливо, но из рук не выпустил. Повел к скиту, где уже жрец стоит и на нас пристально смотрит. Тиля оглядел, меня после и на камень кивнул. Ох, и снова не так, как обряд велит, словно быстрей с глаз спровадить хочет. Да мне и это в тягость.

Подвел меня Тилис к камню, меч достал да на алтарь и положил, а мне дар Бавлину принести нечем, нет венка на мне. Богу грозному он без надобности, то для супруги его радость, чтобы благословения ее получить. Только не дает богиня благословения тем, кто молвой испачкан. Значит, и роды тяжелей будут, и детки слабыми, и доля тяжкой. То наказание от богов за то, что заветов не блюла.

— Прости ты меня, ненаглядная, на себя все грехи возьму, отмолю перед богиней, — шепчет мне Тилис.

— Провались ты, проклятый, — ответила хрипло и лицо от него отвернула.

— Отворачивайся, Эринушка, обзывай, а моей женой сегодня уже станешь, — зло ответил жених ненавистный и жрецу кивнул: — Приступай, отец, мы готовы.

Поднял над головой свой посох жрец, рот открыл…

— Стой!

Не жрец то выкрикнул, глас чужой над скитом прокатился. Влетели в раскрытые ворота всадники. Первым князюшка мой на землю соскочил да к камню направился. Отец мой и кузнец в пояс согнулись, Тилис поклонился, а я бы и рада почет оказать, только не нагнуться мне, хоть криком кричи. Глядит на меня Арнард, взгляда гневного не отводит.

— Пресветлый князь, с чем пожаловал? — спрашивает жрец, без страха на Арнарда глядя.

— За невестой своей приехал, — отвечает пресветлый.

— Да где же невеста твоя?

— Перед тобой стоит, отец, другому себя отдать собирается.

Вскинулся тут Тилис, глаза сузил и на меня с яростью взглянул:

— Неужто с князем спуталась?

— Эринка! — и голос отца гневом наполнился. — О чем говорит пресветлый?

Вырвалась я из рук Тилиса, да на алтарь упала, за меч кузнецов ухватилась. Со стоном распрямилась и отшатнулась подальше. Чего делаю, сама не ведаю, только нет у меня больше мочи таиться, не хочу овцой безмолвной стоять да других слушать. Сама выбор сделаю, сама за него и отвечу, так жрица сказала, а у нее ума поболе моего будет, вот и послушаю. А там будь что будет, любую кару приму.

— Положи меч, Эринка! — грозно крикнул батюшка.

— Зачем тебе меч, Эринушка? — спросил Тиль и шаг ко мне сделал.

Арн ничего не сказал, молча, хотел приблизиться, только не позволила я, к горлу клинок острый прижала.

— Коли с места сойдет кто, так и порешу себя. — Пригрозила, а сама смотрю на всех, угрозу исполнить готовая. Поняли, остановились, я и продолжила: — Довольно я всех слушала, теперь сама говорить желаю. Пора во всем покаяться без утайки, я и буду каяться. Ты прости меня, батюшка, что так вышло, только вот тебе правда. И ты, Арн, любимый мой, слушай, может, и плюнешь, как закончу, в девку глупую. Только не просто так мы встретились. На озеро я бегала Потаенное. Проверку прошла, что дух озерный мне устроил. Велел, чтоб сказала, зачем пришла к озеру, и я попросил мне показать того, кто меня полюбит, и кто мне по сердцу придется. И показал мне дух тебя, пресветлый князь. А как спросила, когда встреча наша, так и бросил на дорогу, коню твоему под копыта. Мне потом сказали, что это дар был духа, что встречу нашу ускорил, приглянулась я ему. Видать, помочь хотел, да всё одно опоздал. Днем уж со сватовством кузнец пришел, меня за него и сговорили, спросить согласия позабывши. Уж то дар был или духово проклятье, только нет мне жизни без тебя, князюшка, с того мгновения, как увидала тебя. А когда велела не приходить, так и извелась вся, думала, послушался. Только у тебя беда приключилась, и не до Эринки тебе было. Но ведь пришел! Вспомнил! А когда уж узнала, кто ты на самом деле, тогда сердце мое и раскололось на кусочки, поняла, что не быть нам вместе. Да только уверил ты, что зря я печалюсь, я и поверила. Велел ждать, я ждала. Ждала и не дождалась, зря жениху своему до того открылась, что люб мне другой. Он об этом при всем честном народе отцу моему и доложил. Наказал батюшка дочь свою преступницу. Кому теперь нужна опозоренная? И как целовал меня кузнец насильно, дед Хавр видел, и про то, что сговоренная к другому бегаю, тоже люди знают. Вот и берет меня мой погубитель, спасителем назвавшись. Только не буду я с кузнецом жить, ненавистен он мне теперь. За мое поругание, за то, что под кнут отцовский подставил, лишь бы самому не упустить. Вот и стою я тут, на суд себя выставила. Судите, приговаривайте, да только без любимого мне жизни не надобно. Коли уже не дано мне с ним быть, так лучше уж на меч брошусь и закончу свои муки. — Поглядела я на Арнарда, а он исподлобья смотрит, словно зверь за добычей следит. Шажок ближе сделал и замер, заметил, что смотрю на него. — Уходи, ненаглядный мой, найди себе невесту, которую тебе не наморочили, да родня которую твоя примет. Забудь об Эринке. Не та я, кто тебе нужен. — После на батьку взглянула: — Прости ты меня, батюшка. Любила я тебя больше жизни, да презрения твоего снести не в мочь. — Перевела взгляд на Тиля. Стоит кузнец, на меч свой смотрит. Щеки его огнем горят, глаза мертвые, а меня всё одно будто и не слышит: — У тебя прощения не прошу, Тиль. Тебе ничего не обещала, не клялась. А тебя прощу. И за поцелуи украденные, и за позор мой, и за то, что сломать хотел, любовью прикрывшись. За всё прощаю. Вот и весь сказ. Кто простит, тому спасибо, а кто нет, того боги судить будут. А я свой выбор сделала. Коли не Арнард, то и никто.

Подняла меч тяжелый, к горлу прижала. Холодит сталь, режет кожу грань острая. Глаза зажмурила, выдохнула, да полетела на землю, ударил жрец посохом, с ног сбил. Тут же и Арн уже рядом, на короткое мгновение за жрецом опоздал. Меч подальше откинул, к себе прижал, лицо целует жадно:

— Что же ты творишь, голубка? — спросил и поглядел сурово. — Тебе без меня жизни нет, а мне есть жизнь без тебя?

— Так ведь дух наморочил…

— Если бы наморочил, так меня бы сродник мой защитил, я же тебе рассказывал про свою защиту. Никто на меня чар навести не может. Значит, вот как ты на той дороге оказалась? Дух тебя со мной навстречу отправил? Похоже, и вправду помочь хотел, но поздно уже был, сватовство чужое вперед меня успело.

А я смотрю на Арна, и душа от радости заходится. Не прогневался!

— А позор мой?

— Какой позор, Эринушка? Ты ведь со мной была, а я лучше всех знаю, что честь свою сохранила. Чиста моя голубка, нет на ней ни пятнышка.

— Так ведь молва…

— Молва и про князей болтает, а спины гнет, — усмехнулся пресветлый и на ноги меня поднял. На спину ладонь положил, я и вскрикнула. — Что с тобой? — А потом и понял. — Ты про кнут отцовский говорила. Били?

Ответить я не успела, батюшка вперед выступил:

— Отдай, — говорит, — пресветлый, дочь мою. Тебе для баловства она, не губи девку. Пусть уж замуж по-честному выйдет, чем в полюбовницах у князя быть.

— Ошибаешься, охотник Верет, — ответил Арнард. — Не ищу я в твоей дочери любовницы. Я не на ложе ее свое для утех зову, мужем ей стать хочу. Или не по нраву тебе зять такой? Неужто князь хуже кузнеца будет?

— Ох, и лжешь, пресветлый, — батюшка вперед качнулся, подойти хотел, да ратники княжеские не пустили, обступили его и отца Тилиса. — По что обманываешь? Кто ж тебе позволит девку простую в жены взять?

— Только Бавлину и решать, — ответил князь. — Раз вашей клятвы с кузнецовым сыном из-за нас с Эринкой взять не пожелал, значит, уже связал нас. А раз так, то кто против божественного решения восстанет? Жрец, что скажешь?

Выступил вперед жрец, глазами умными на пресветлого глянул и ответил:

— Верно ты говоришь, пресветлый князь, Бавлин не свяжет тех, кто уже связан. Судьба ваша богами одобрена, а вот за людей сказать не могу.

— С людьми я сам разбираться буду, — отмахнулся Арн.

— А с богами я спорить не буду, кто я, чтобы спорить с ними? Решай сам, князь. Твой выбор — тебе и ответ держать, за себя да за жену, тобой выбранную.

— Вот и отвечу, — сказал любимый мой. После к отцу моему обернулся: — Что теперь скажешь, Верет? Гожусь в зятья?

Батюшка хмуро на пресветлого глянул.

— Зять-то хорош, только не охотнику. Как бы честь такая камнем не придавила. Только ведь согласия моего не спросишь.

— Не спрошу, — не стал спорить Арн. — Ты у дочери своей не спросил, чего ей хочется, вот и я у тебя спрашивать не буду. Кнутом хлестал, наказывал за то, что полюбить не по приказу посмела. Не был бы ее отцом, также бы выпорол…

Схватила я Арнарда за руки, головой замотала:

— Что ты, что ты! Батюшка ведь не со зла, то в наказание…

— А я за тебя наказывать буду, — отмахнулся князь. — Но с тестем враждовать не стану.

— Так ведь не тесть я тебе еще, пресветлый, — усмехнулся батя.

И вновь взглянул на него Арнард, брови насмешливо приподнял:

— А ты никак в слове княжеском усомнился, охотник?

Сказал и меч из ножен вытянул. Обомлела я, да только Арн к камню подошел и на него меч положил. Я гляжу, а клинок-то у пресветлого какой примечательный. Под рукоятью зверь тот же, что и на плаще золотом вышит, и глаза его голубым огнем загорелись, как только меч обнажился. Побежало синее пламя по стали холодной, растеклось по алтарю и потухло, только глаза гореть у зверя остались. Увидел это Арнард и снова взглядом всех обвел:

— И кто же тут зла мне желает? Лев врага чует, предупреждает. Не таись, коли ты муж отважный. А если шавка брехливая, то пасти и впредь не смей разевать.

Тут и выступил вперед мой жених бывший. Волком на князя смотрит, меч свой уже подобрать успел, в кулаке рукоять сжимает.

— Я так и думал, — усмехнулся пресветлый. — А если б я не позвал, в спину бы ударил, или зло затаил?

— Арн, — метнуться к ненаглядному хотела, только спина мне прыти не позволила. Скривилась опять, застонала тихо, жрец и накрыл плечи ладонями.

— Идем, дитя, помогу. Не дело девке промеж мужиками встревать, без тебя разберутся.

— Сплети себе венок, Эринушка, — велел пресветлый ласково, на меня не глядя. — Не станем богов гневить. Они нас свели, их отблагодарить за то надобно.

Уводит меня жрец к жилищу своему, а я всё назад оглядываюсь. Душа от страха сжимается. За Арна боюсь, но и Тилю зла не желаю. Хоть и обидел меня, а я всё одно зла не таю. Пусть идет с миром да обо мне позабудет.

— Моя Эринка, князь, никому не отдам, — услыхала я слова кузнецовы, а там и дверь за нами со жрецом закрылась.

Подвел меня к лежанке служитель Бавлина, велел на живот лечь и не двигаться. А я послушаться его не могу, всё на дверь оборачиваюсь.

— Ляг! — прикрикнул жрец. — На чьей стороне правда, тому и удачу Бавлин пошлет. Коли схватятся, так у камня Отца нашего, он по справедливости рассудит. Да и не равняться мужику с князем в ратном деле. Арнарда с измальства обучали, а Тилису дубинка более меча подходит. Молись Ариде-матушке, она смерти не допустит. А я пока лечить тебя буду.

Склонился и руками по спине моей водит, головой качает.

— Не наказал, а зло выместил, как не убил совсем, — сам с собой говорит жрец, а я и удивляюсь. Ведь в одежде я, да и кто сказать мог, как батька злобствовал? Никто бы не сказал, а жрец не видал да всё знает. — Молись, говорю.

Кивнула послушно и к Заступнице воззвала. И ведь верно, пока воины сражаются, бабы у богини защиты ищут. И где уж легче до Высших докричаться, как не на месте святом? Жрец руками по спине гладит, а я молюсь. Боль уходит, а я и не замечаю, это тебе не знахарка, что травками лечит, это сам прислужник божественный. И правду говорят, что жрецы сродни колдунам да чародеям, тайные науки знают, знают много да умеют почти всё. На то им боги наши власть дают. А жрецам Бавлина и Ариды дарована и вовсе мощь особая.

— Ну, вот и все, вставай, дитя, — велел прислужник бога сурового и шагнул в сторону.

Поднялась я легко с лежанки, не болит ничего, хоть в пляс пускайся. Гляжу, а жрец усталый весь, да только на меня рукой махнул:

— Стар я стал силу-то свою отдавать на исцеление. В городе к жрицам зайдешь, долечат.

Поклонилась я старцу до земли и в двери опрометью выскочила. Взглянула на мужиков, да руками рот закрыла. Звенят мечи, сошлись супротивники. Кузнец и вправду мечом, как дубиной машет, а князь, хоть и ростом ниже, и в плечах поуже, а порхает, словно птица легкокрылая, над Тилем тяжелым издевается. На кулаках, может, и не сдобровать бы пресветлому, уж больно силен кузнец, а на мечах, прав был жрец, Арнард умелей.

— Жених велел венок плести, — заворчал на меня жрец, — вот и плети. Нечего на драку таращиться. Вон, цветы растут, туда иди.

Оглянулась я на жреца, а с места сойти мочи нет. Стукнул посохом об землю жрец, так меня будто ветром и снесло. Посередь цветов упала, глазами удивленно хлопаю, на жреца смотрю.

— Венок плети, — приказал он, а сам подошел и поединщиков собой закрыл. — Замуж за князя хочешь? Вот и сделай Ариде приятное, отблагодари, что такого суженого послала.

Покорилась я. Прав жрец, мужикам криков бабьих не надобно. Бавлин сам за сынами своими присмотрит, кому надо поможет, кого захочет защитит. А моя Заступница меня опять спасла, вот и буду ее за всё благодарить. Сижу в траве, рву цветы да в венок их сплетаю. Руки споро работу делают, привычные. Сколько мы этих венков с Ункой наплели…

— Помилуй, князь!

Охнула я и из-за жреца выглянула. Лежит Тиль перед камнем, а Арнард одной ногой ему на горло наступил, да меч в грудь направил. Отец Тилиса из круга ратников рвется. Руки к пресветлому простирает. Только кипит еще кровь в князюшке, не слышит он мольбы отцовской.

— Помилуй дурня, пресветлый! — тут и мой отец взмолился.

Ну и я не выдержала.

— Арн! — гляжу, голову поднял, мой крик услышал. — Не убивай! Отпусти ты его богов ради!

Помедлил князь, а меч всё ж таки убрал. Отступил от кузнеца, по лбу ладонью провел, пот утирая. Перешагнул Тиля да ко мне направился. Только вдруг поднялся кузнецов сын на четвереньки. Сам в крови весь, а за мечом потянулся, признать поражение не желает…

— Арн! — не своим голосом закричала я, вскочила на ноги, бежать к любимому хотела.

Да только Тиль как на пресветлого со спины кинулся, так и отлетел к камню Бавлина. Ударился сильно и со стоном на землю повалился. Так вот он какой князев дух-защитник! Сохранил любимого моего, не позволил злодейству черному случиться. Упала я на колени да руки к небу простерла:

— Благодарю тебя, Арида-заступница, спасибо, Бавлин-отец!

— Кузнеца взашей гнать, — велел Арнард. — Пусть и сына своего забирает, мне жизнь пса трусливого не нужна. Довезет до знахарки, может, и выходят. Не простил и не забыл, но просьбу невесты исполню. А ты, Верет, останься. При сродниках девушку брать в жены велено.

— Да на что она тебе, пресветлый? — воскликнул батюшка, а я и обиделась немножечко. — Темнота ведь. Не читать, ни писать не обучена, только несколько рун и знает молитвенных.

— Наука любому позволена, были б учителя, — ответил Арн. — Всему научится.

После ко мне подошел, присел рядом и по лицу пальцами провел:

— Готов ли венок, Эринушка?

— Немного доплести осталось, — ответила, а сама на руку его смотрю, а она в крови вся. Охнула, а Арнард отмахивается:

— Не пугайся, царапины это. Всего пару раз дотянулся кузнец.

— Что ж дух тебя не защитил?

— Я ему не велел. Хотел, чтоб на равных мы были. А со спины когда кинулся кузнец, дух уже не послушался, — улыбнулся пресветлый и на ноги поднялся, на жреца поглядел.

Тот молча кивнул и опять к дому пошел. А я вслед поглядела, идет твердо князь, не покачнется, видать, и вправду раны его не опасны. Вот и хорошо, вот и ладно. Вернулась я к венку своему, а пока плела, ко мне батюшка подошел. Поглядел сверху, головой покачал.

— Не к добру всё это, дочка. Княжеская любовь, может, и честь, да только не про такую, как ты. Ну, что ж, поглядим, чем дело закончится.

— Благословишь ли, батюшка? — глядя на отца подняла, он рукой и махнул.

— Не зверь я, благословляю.

Я к руке отцовской с благодарностью губами прижалась, щекой потерлась. Батька по волосам погладил.

— Одно радость — богиня тебя не оставит своей милостью и заботой. Дадут боги, не будет лиха. Плети свой дар, Эринка, немного уж осталось.

Так и доплела венок под батюшкиным приглядом. Тут и Арн вернулся. Жрец ему раны промыл и чистой тряпицей перевязал. Поднялась на ноги, а сама на жениха своего пресветлого гляжу, глаз отвести не в силах. Забрал он из рук моих венок, на голову мне надел, после за руку взял и на камень Бавлина кивнул:

— Идем, голубка.

— У батюшки позволения спроси, — шепнула и глаза опустила, зардевшись — кому указываю?

— Да, пусть всё по обычаю будет, — ответил Арнард и перед отцом моим на колени встал. Тут уж и батька опешил, сам князь перед простым охотником спину ломит, вот уж чудеса чудесные. — Отдай за меня дочь свою, Верет. Обещая быть ей защитником и кормильцем. Не оставлю я Эринку заботой. Любить буду пуще жизни, от любого лиха закрою. — И до земли склонился.

— Бери дочь мою, — тяжело сглотнув, ответил батюшка. — Будь ей, пресветлый князь, защитником и кормильцем, от лиха закрой, люби и заботься. Вот тебе на то мое отцовское благословение. А коли обидишь, то быть тебе мне врагом до самой смерти.

— Не обижу, — горячо ответил Арнард. Сам руку отца моего взял, приложился к ней губами, благодаря за благословение. После на ноги поднялся и мою ладонь сжал. — Идем моя нареченная.

— За тобой и на край света пойду, — говорю, глаз не поднимаю, улыбку счастливую таю, как положено.

Так и подвел меня к алтарю жених мой пресветлый. Меч опять из ножен вытащил, а на нем ни кровинки. Опять синим огнем полыхнул и потух, не осталось врагов княжеских рядом, но о ком предупреждать. Положил меч на камень Арнард, а я венок свой следом опустила рядышком, прими мой дар, богиня-матушка.

Жрец посох над головой поднял, слова запел не понятные голосом сильным. А пока пел, руны вы резанные на посохе огнем зажигались, а как до верха все загорелись, так и ударил посохом об землю божественный прислужник, слова пророкотал, и разлилось вокруг сияние. Нас с Арном накрыло, словно в кожу втянулось, обожгло запястья рук сомкнутых и истаяло. Гляжу, меч княжеский переливается, а венка нет моего, совсем нет. Приняла его Арида-заступница, одобрила, выходит. Да и Бавлин ответ свой показал. На запястье гляжу, а там браслетом вязь из рун сияет. Как руки расцепили, так и исчез браслет, снова взялись, и опять заискрились брачные руны.

— Ну, вот и заполучил я свою любимую, — широко улыбнулся князь, лицо мое ладонями сжал мягко, и в уста поцеловал. Коротко, но мне и того хватило, краской стыдливой залилась, батя ведь рядом, да и другие свидетели.

А как из скита уезжать собрались, так я на шею батюшке и кинулась.

— Ты прости меня за всё, родименький.

— Будь счастливой, дочка, — ответил батя и в щеки расцеловал.

Усадил меня на коня своего Арнард, рукой батюшке моему махнул:

— Еще свидимся, тестюшка.

— Сбереги дочь мою, зять пресветлый, — не попросил, взмолился отец мой.

— Сберегу, Верет, не сомневайся.

И повез меня в город муж мой, а уж на беду или на счастье, то только богам известно да духу озерному.

— Люблю я тебя, душа моя, — шепнул мне Арн, целуя украдкой.

— А я тебя, ненаглядный мой, пуще жизни люблю…